Мы бродили по улочкам города, рассматривая достопримечательности, и пугали бесстыдных, но уже становящихся такими же серыми, парижан, своими яркими нарядами и блестящими глазами.
Грязная Сена, совершенно не впечатляла, а судя по душку — в ней кто-то сдох, причем уже давно.
Питерские каналы и мосты, на мой, совершенно не патриотичный взгляд, на добрый порядок милее и более чем на десять — душевнее. А уж с бескрайними берегами родного Иртыша, дикого и вольного, вообще сравнение не в пользу утисканной в каналы, как проститутка в корсет, Сены.
Только презервативы, разбросанные мимо урн, как напоминание толерантности и сексуальной революции. Слабая попытка украшения города, красивого только на картинке.
Марша со мной была не согласна.
Вдыхая воздух города Дюма и Парижской коммуны, она круглыми глазами смотрела по сторонам, видя только то, о чем говорилось, не замечая того, что творилось.
Множественные лавчонки, с «профильными носами» их владельцев, кучки громко гогочущей молодежи и бесконечные уныло-матерные граффити на стенах.
Полицейские, провожающие нас взглядами, вздрагивали от чужого языка и жались к своим машинам.
Один-единственный раз, пара молодых патрульных подошла к нам и попросила предъявить документы.
Увидев корочки «Фемиды», широко улыбнулись и отвалили в сторону, о чем-то сообщая по рации своему диспетчеру.
Попытка подняться на Эйфелеву башню, едва не закончилась полным фиаско — очередь из японцев, индийцев и прочих, дважды опоясывала опоры башни и двигалась в час по чайной ложке.
На помощь пришли уже знакомые полицейские, отконвоировав нас через шумную толпу, прямо к лифту и пошептавшись там с местной службой охраны.
Вид сверху, действительно кружил голову.
Марша замерла у перил и словно завороженная, рассматривала город.
А я — любовался ей.
— Останемся здесь на ночь? — Марша сидела напротив меня в маленьком кафе, под открытым небом. — Пожалуйста.
— Выбирай, где остановимся. — Подмигнул я.
Сказки хочется всем.
Жаль, не так мы воспитаны, чтобы целоваться в присутствии лифтера.
Лифт, размером с комнату, собирал постояльцев и развозил их по этажам со скоростью неспешно плетущийся улитки, важно открывал свои зеркальные двери и тихонько шипел в динамиках Азнавуром.
Сделанный под старину, с обилием зеркал, откидными скамеечками и золотыми финтифлюшками, тем не менее, это был совершенно новый лифт, со всеми функциями безопасности.
Очень интересная модель.
Богатая.
И толпа собралась, вовсе не маленькая — человек 25-ть, не меньше.
Толпа оттеснила нас с Маршей к самой стенке лифта, а нам того и надо — никто не смотрит.
Судорожно дернувшись, лифт замер. Снова дернулся и поехал вниз.
Дернулся и сменил освещение на аварийное.
Азнавур сменился вежливым женским голосом, объясняющим, на трех языках по очереди, что причин для паники нет и надо просто оставаться на своих местах.
Французский сменился английским, английский — русским.
Девушка, отбарабанила обращение на русском языке и добавила неопределенный артикль.
Ага, тот самый, из анекдота.
Судя по смешкам — русских в лифте было немало.
Лифтер, выражая всем своим видом уверенность, перекрыл доступ к управляющей панели, заложив руки за спину и расставив ноги на ширину плеч.
И мягко сполз вниз, оставив на стенке за собой пятно крови и выбитых мозгов.
Неопределенный артикль зазвучал громко и отчетливо. Запах пороха и отсутствие звука выстрела меня несколько напрягли.
Неужто, «Отельный Робин»?!
— Господа! — Голос в динамике принадлежал плохо говорящему по-французски человеку.
Судя по окончаниям — кто-то из наших братьев-славян. Скорее, даже поляк. Или венгр. А может быть и «хороша, страна Болгария!», но в таком случае, дела совсем плохи.
С болгарским акцентом разговаривал только один человек, пообщаться с которым хотелось «интерполу». Очень давно хотелось. Но, тщетно.
Я знаю, дело по этому «Болгарину» лежит у меня в ящике стола и я над ним как раз работал.
В своем роде, очень честный человек — не играй с ним и все будут живы.
Только требования…
— Я рад вас приветствовать. Меня зовут Мишель. И у меня только две просьбы. Не шумите и не пытайтесь покинуть лифт. Мои люди плохо говорят по-французски, но хорошо стреляют. — При этих словах пятеро разномастных молодых людей и две девушки, растолкав всех, подошли к дверям лифта и обнажили оружие. — Пока я разговариваю с полицией, Вам придется посидеть на полу этого чудесного творения. Не скрою, если мы не договоримся — будут пострадавшие.
Безукоризненно вежливый, спокойный голос просто завораживал.
Толпа покорно уселась на пол.
Марша потянула меня за собой, но один из «охранников», видя, что я продолжаю стоять, направил на меня ствол своего пистолета и поманил пальцем к себе.
Пришлось поцеловать Маршу в макушку и, осторожно лавируя между сидящих людей, подойти.
— Самый смелый? — Поинтересовался парень на русском и замер с отвиснувшей челюстью, услышав в ответ, куда он может пойти.
Пальчики у него побелели, но кидаться с кулаками на меня он почему-то не решился.
