И Агну пронзило невольное понимание — всего лишь потому, что Воймирко боялся за свою жизнь, потому, что он уязвим, а Анарад — нет, он не волнуется за свою жизнь и безопасность, и он пойдет на все, чтобы отыскать отца, но пошел даже на это — связав себя узами, хотя свобода ему дороже.
Агна бессильно прикрыла глаза, морщась, чувствуя полное опустошение и слабость, такую, что и мизинцем невмочь пошевелить, даже тогда, когда рука Воймирко углубилась под ткань платья. Внутри словно кипятком плеснуло что-то — он ведь и в самом деле не остановится. Напрасно было кричать — ее все равно никто не услышит здесь, в заснеженный глуши. Но больше всего Агну захватила с головой боль, боль этого дикого, продирающего насквозь разочарования. Воймирко, который всегда был в ее глазах подобен Богу, вдруг низвергнулся с вершины горы, пав в ее глазах так остро и невыносимо отвратительно. Это осознание ядом выплеснулось в кровь, отравляя. Агна задохнулась и сжалась вся, когда его рука скользнула между ног, протискиваясь к сокровенному месту, а сам он качнулся вперед, нависая громадой, накрывая тенью. Блеснули голодно его черные глаза.
— Не бойся, — прохрипел он, — рано или поздно это должно было случиться. — Агна моргнула, ничего не понимая. — Ты, — он склонился еще ниже к губам, ладонь, зажатая меж бедер, изменила свой путь, скользнула к животу, легла на него, накрывая и чуть надавливая, — …ты — моя уже давно, Агни. Ты просто этого не понимаешь. И я не могу сдержаться, теперь уже нет, — его дыхание дрожало, обжигая ухо, а борода колола кожу щеки и шеи.
К горлу подкатила дурнота. А ведь совсем недавно сама хотела коснуться его, теперь же почему-то плескалось внутри отвращение и острое желание оттолкнуть его прочь от себя немедленно. Когда его язык коснулся мочки уха, оставляя влажный след, Агна поморщилась, сжимая кулаки, и хотела рвануться прочь, как в горницу просочился посторонний звук.
Воймирко замер. Звук стал еще отчетливее, и от его нарастания каждый волосок поднялся на спине, заставив позабыть обо всем — вой голодного зверя хуже самого пекла. Страх продрал до самых стоп.
— Проклятье, — процедил Воймирко зло.
Стиснув кулаки и мотнув головой, лохматя волосы, он поднялся резко, бросив на распластавшуюся Агну жесткий взгляд — схватил кожух.
Выдернул из дров сук, пихнул в топку, и, пока он одевался, сухостой занялся пламенем. Воймирко, выдернув горящую головешку и не сказав ни слова, вышел из горницы.
Оставшись в одиночестве, Агна, приходя в себя, полежала так недвижимо какое-то время, слушая, как рвется из груди сердце, чувствуя, как жжет кожу там, где касался Воймирко, а потом силой рвано потерла ухо до жара, стирая следы. Ее заколотило изнутри, и пальцы оледенели вмиг, она потянула на себя шкуру, заворачиваясь плотно в нее, и отвернулась к стенке, подбирая под себя ногу, застыла, прислушиваясь к каждому шороху, унимая дыхание. Ей некуда бежать, она здесь в ловушке. Агна так пролежала долго, сотрясаясь и леденея. Волчий вой уже стих вместе с вьюгой, но Воймирко так и не возвращался, уж прогорели и дрова — ощутимо потянуло сквозняком. Тогда Агна поднялась — если не подкладывать дров, к утру околеть можно. Подбросив сучьев, она, прихрамывая, прошла к двери. Втянув рвано в себя воздух, положила ладонь на створку, приоткрыла осторожно. Белые хлопья взметнулись в горницу вместе со сквозняком, который полоснул по ногам морозцем, но снег тут же таял, соприкасаясь с жаром печи. Агна выглянула, но куда там — глубины леса дышали стылой чернотой.
Анарад пошевелился, и тут же голова раздалась болью, да такой, что даже зубы заломило. Он по-прежнему лежал на спине в постели, все тело будто выстругано из дерева — совершенно нечувствительно. Анарад открыл глаза, да ничего сначала не увидел — все мутилось, понял только, что уже светло. Повернул голову, положив ладонь на постель, где должна была спать Агна. Должна…
Он сцепил зубы, сглатывая судорожно, ощущая, как поднимается страшная тошнотворная волна гнева, застилая голову и глаза пеленой, и от этого боль в затылке только усилилась, а следом ему хотелось расхохотаться дико и безудержно
— эта волчица окрутила его вокруг пальца, как глупого мальчишку. To, что она смогла так подло поступить с ним, того он, конечно, не ожидал, а следовало. Он же знал, какая она, знал, как одержима своим наставником, он видел в ее глазах шальной огонь по нему. И то, что она ради него осмелилась на такое, вышибало напрочь все здравомыслие. Так гадко и отвратно он себя еще никогда не чувствовал, так паршиво и скверно.
