— Возможно, — согласился Калли. — Но единственная причина, по которой он оставил ФБР какое-то подобие следов, та, что, когда они наконец установят его личность, он скроется. А чтобы скрыться от Управления и жить, прячась от него, нужны деньги. Большие деньги. Ведь ему надо будет оплатить молчание, безопасность, новый банковский счет, новое лицо, документы.
— Какова сумма, о которой мы говорим?
— Тридцать миллионов.
Хаузер присвистнула.
— Если эту сумму разделить поровну на троих, ему достанется по крайней мере десять миллионов. Сколько денег он получит от того, кто займется их отмывкой? По двадцать, тридцать центов за каждый доллар?
— Ты забываешь, что эти деньги ничем не будут отличаться от настоящих. Он может спокойно ими пользоваться, никому не отдавая. Использовав свои старые связи по КГБ, он сможет отмыть эти деньги через мировую денежную систему. Никто ничего не узнает.
— Доллар за доллар? — сказала Хаузер; она завела двигатель, выехала со стоянки на Северную дорогу 29 и направилась к аэропорту.
— Доллар за доллар, — ответил Калли.
— Да, а как насчет твоего мотоцикла? Он, наверное, все еще в гараже.
— Мотоцикл не мой.
— Ты что, украл его?
— Вроде того. У одного крупного вора, так что тут все о'кей.
Склад помещался на Сёрф-авеню в той части Бруклина, что находится на Кони-Айленде, вблизи известного парка с аттракционами.
Внешне склад явно нуждался в покраске; вывеска — единственное, что осталось от его прежнего владельца, — выцвела, стершиеся теперь буквы некогда гордо провозглашали, что тут помещалась типография компании «Казанов и сын». Единственным выходящим на улицу окном, если можно его так назвать, было вставленное во входную дверь стекло, рядом с раздвигающимися в стороны воротами, но и это стекло закрывал кусок толя. Снаружи склад выглядел пустынным и заброшенным. Внутри же, занимая переднюю часть обширного помещения, стоял скоростной печатный станок, станок для глубокой печати, монотип, резательная и упаковочная машины; за последний месяц все это было тщательно подготовлено к работе. У одной стены виднелись три большие промышленные сушилки, а у ворот возле входной двери — длинный рабочий стол. Сидя на стуле за столом, подперев подбородок руками, крепко спал Юрий Беликов.
В это воскресное утро, в пять тридцать, Малик подъехал к складу и остановил возле него свой «джип»; на нем красовались теперь местные номера штата Нью-Джерси, украденные на стоянке возле бара «Ханнигэна».
По пути в Нью-Йорк он остановился на станции обслуживания, где снял с себя окровавленную куртку и брюки, вымылся и переоделся во все новое, рассчитывая выбросить старую одежду в первую же помойку. Когда он вылез из «джипа» в своем блейзере, серых широких брюках, накрахмаленной белой рубашке с аккуратно повязанным галстуком, он выглядел чересчур нарядно в этом грязном, замусоренном районе.
Боковая улочка, куда выходил фасад склада, была темна и как-то странно спокойна. Входная дверь оказалась заперта. Он заметил мини-вэн Беликова, стоявший там, где он оставил свой «джип», и поэтому смело постучал. Сначала внутри все было тихо. Он постучал во второй раз, сильнее, и наконец послышались шаги.
Все еще не проспавшийся, Беликов открыл дверь и отошел в сторону, пропуская Малика, затем, быстро оглядев пустынную улицу, снова запер замок.
— Я ожидал тебя раньше, — сказал Беликов, маленький, жилистый человечек с мордочкой хорька, быстрыми, подвижными глазами и легкими, вкрадчивыми движениями. Его взгляд редко останавливался на чем-нибудь более чем на одну-две секунды. Закоренелый преступник, он провел десять лет своей жизни в сибирском лагере и привык жить под вечной угрозой смерти. Доверять ему нельзя было ни в чем, если только у него не было страха. А Беликов панически боялся стоявшего перед ним человека.
— Мне пришлось задержаться, — сказал Малик, подавляя легкую усмешку: он все еще испытывал возбуждение, вызванное всей этой историей с Тамми. Он внимательно осмотрел установленное типографское оборудование и задержался на кипе бумаги, лежащей рядом со скамьей. Кипа была менее четыре фута в высоту и два на два в длину и ширину.
— И это все? — спросил Малик. — Такого количества достаточно, чтобы отпечатать тридцать миллионов долларов?
— Если говорить точно, то тридцать два миллиона. Обманчивое впечатление, да? — сказал Беликов. — В кипе десять тысяч листов. Из каждого листа получится тридцать две банкноты. По восемь в длину и по четыре в ширину. Мы будем печатать стодолларовые банкноты. Три тысячи двести долларов из одного листа; из десяти тысяч листов — соответственно тридцать два миллиона долларов.
Малик посмотрел на стоявшие у стены промышленные сушилки.
— А эти зачем?
— Чтобы придать деньгам такой вид, будто они уже были в обращении. Деньги закладываются в барабан вместе с булавками, кусками ткани и пластмассы. Выходя оттуда, они выглядят уже совсем иначе.
— И сколько времени займет их напечатание?
Беликов пожал плечами.
— Часов десять, если я начну прямо сейчас.
Малик посмотрел на часы.
— Значит, ты кончишь в три часа дня.
