—
Святость момента.
Если бы всё снова было так просто.
Театральная площадь, место встречи днём. Конец мучениям. Он с трудом вынес её молчание до самой субботы, и на сообщение «Katja, i’m so glad you come on saturday. Don’t be shocked, i’ve had my hair cut. Love, m»[77] она тоже не ответила. Когда в субботу днём он всё ещё ничего от неё не услышал и дрожал, несмотря на солнце, и метался по Советскому проспекту, он, наконец, набрал её номер. Сказать особо ничего не получилось, кроме «It’s me, Matthias. You come?»,[78] но после того, как он повторил эти слова, она, посмеиваясь, сказала да и объяснила, что приедет только поздно вечером. Потом он понял, что она хотела о чём-то договориться с ним в воскресенье и, радуясь, что хоть на что-то оказался способен, предложил встретиться на площади перед театром. И, конечно же, те полтора часа, которые он провёл там, оказались очень нервными, нервными, он смотрел на театральный плакат и проверял владение кириллицей, ещё нервнее, размышляя, в котором из роскошных домов поблизости живет губернатор, пугливо старался не привлечь внимания патрулирующих жандармов, тревожно и парализованно в голове, глазел в фонтан, где не показывалась ни одна, пусть крошечная, стрекозка — и всё это как сдуло, когда она, опоздав на почти двадцать минут, наконец появилась. Тогда Матиас Блейель забыл всю свою застенчивость, кинулся на неё, не дал ей время даже поставить громоздкий свёрток в платке, вцепился в неё, как утопающий. Что он её поцеловал — иначе и быть не могло, его губы нашли её, и никаких мыслей не возникло, и первый гортанный звук, которым она отреагировала, звучал удивленно, но второй уже нет, и он держал левую руку на её спине, а правую положил ей на затылок, чтобы погладить ей волосы. И одним поцелуем не ограничилось, второй последовал через несколько шагов. Блейель указал на фронтон дома на улице Весенней и сказал «Webcam Kemerowo»,[79] они, держась за руки, встали и посмотрели наверх, и он снова обнял её. И подумал: пусть весь мир знает! Она выглядела восхитительно, в шелковистой чёрной блузке без рукавов и широкой, бежевой с белым крапчатой юбке в стиле хиппи. Сам Блейель разрядился в пух и прах — кроме туфель, на нём были тёмные костюмные брюки и ненадёванная бледно-розовая рубаха, в которой он первоначально собирался передавать грамоту. Пусть весь мир видит! Только кто смотрел кемеровскую веб-камеру? Ему захотелось послать ссылку Ильке по СМС, и он отогнал эту мысль — что за ерунда, Илька не имела к этому более ни малейшего, никакого касательства; если что-то ей сейчас слать, то с тем же успехом можно это отправить айна с косичкой. Когда они расцепились, он не нашёл причины подавить смешок, наоборот. Гордо он помахал фронтону, а Ак Торгу потрогала пластырь на лбу и задала вопрос, ответ на который он подготовил заранее из словаря — разбойники.
Если всё началось так просто и легко, то почему теперь не получалось продолжать так же, в тесной, пропахшей ароматическими палочками квартире, сидя в кресле напротив Ак Торгу, чье лицо бронзово отсвечивало в свете торшера, чей абажур напоминал салоп для холодного времени года? Что ему мешало? Рука трусливо на её плече, отчего он до сих пор не нашёл родинку в виде волчьего следа?
Счастье у драмтеатра осталось далеко позади. В каком-то смысле. Это было несколько часов назад, и он чётко помнил почти каждую деталь. Как они пошли гулять к реке, до моста и обратно. Как она держала свёрток за узел и закидывала его за плечо. Как она то брала его под руку, то отпускала. Как она покачивала бёдрами при ходьбе. Как игриво тыкала его пальцем в бок, указывала на что-то или кого-то свободным пальцем или подбородком и, подмигивая, что-то говорила, что он так хотел понять — ах, тысяча мелких деталей, жестов, интонаций, которые он хотел узнать, сердце его зашлось. Как она перестала говорить быстро и терпеливо повторяла одно и то же, пока он не понял, что она приехала в город, чтобы что-то уладить в университете — что именно, сдать ли экзамен, забрать документ или с кем-то встретиться — он так и не понял. Как он не мог перестать расспрашивать её о музыке, хотя его незнание выходило всё позорнее и нисколько не уменьшилось от пояснений Ак Торгу. Как он спросил её про Алтай и она дала понять, что описать Алтай невозможно, его нужно увидеть самому — I can show you,[80] предложила она, он воодушевлённо закивал. И потому что он забыл спросить, не голодна ли она, она потащила его к пирожковому киоску, заказала на него тоже, не спрашивая, не дала ему возможности расплатиться и повздорила с продавщицей, попытавшейся всунуть неравной парочке остывший товар.
