— Фрау Ворошиной… наша соседке снизу, — пропыхтел Артём, отдышавшись, — морильщики выводили тараканов. Она уехала к родственникам в Новокузнецк, на недельку-другую. Ключ у меня есть. Если ты не сломаешь ничего важного, можешь перекантоваться у неё. Псих! Горе луковое! Заплатишь ей стоимость одной ночи в «Анилине», и она будет возносить небесам молитвы.
Решено. И пусть Артём называет его, как хочет.
Ещё один шаг. А может, даже и несколько. Путь снова свободен.
А покойного Фенглера всё это уже не оживит, даже наоборот. Если он, конечно, скончался.
Поздно вечером Блейель снова шёл по улице Кирова, по широкой, усаженной берёзами пешеходной аллее, и время от времени из веток ему за шиворот падали капли. Он так и не выяснил судьбу старикана. Терпение. Он вообще не мог сказать, как провёл день после встречи с Артёмом. Может, он забрался на гору на другом берегу и проводил солнце, склонявшееся к Западу, криками «Я остаюсь здесь! Я остаюсь здесь!». Когда-то он, должно быть, оказался там, где продавалась карта города, потому что таковая была зажата у него подмышкой, в виде двух свёрнутых трубочкой листов формата А1, совершенно неподходящие для использования на улице, но годные для того, чтобы изучать топографию, сидя в каморке. Карта города. С отвратительным ветром справились дожди, к вечеру небо прояснилось. Дышалось свежо и легко.
Пусть Артём называет его как хочет, пусть он его жалеет, это ничего, он и сам жалел Артёма не меньше. Главное — он перешагнул его. Это не означало, что он не был благодарен своему спасителю, лоцману, тени — нет, это значило, что он действительно продвинулся вперёд. Сам, собственными силами. Прогуливающийся в космосе и голубой подпольщик — нет, это недолговечный союз. Артём оставался, Блейель рос. Артём был. Блейель становился.
Он наклонился за веточкой, чтобы счистить грязь с ботинок в жидком свете фонарей. Свёрнутую карту он поставил на зелёную почти сухую скамейку. Когда он снова поднял голову, рядом стояли двое. На его храброе
—
«−русски» он уже не произнёс. Он увидел, что в руке у крикуна перевёрнутая бутылка из-под пива, и что он отбил об спинку скамейки бутылке донышко.
— Розочка, — произнёс по-немецки Блейель и удивился, что рассмеялся. Жаль, что он не знал, как это будет по-русски. Зато он вспомнил, как будет «живое пиво». Он тоже непременно хотел остаться в живых, непременно. Но согласятся ли с ним эти двое? Вдвоём они орали на него, наступали, грозя розочкой. Смываться отсюда! Но что, если из темноты, из-за следующей берёзы, из-за скамейки выскочит третий? Или если они спортсмены и сразу его нагонят? Лучше постараться умаслить их. Плейер в кармане — об этом не может быть и речи, там диск Ак Торгу с автографом. Поэтому он протянул цифровой фотоаппарат, залопотал по-английски: «Take it, take it, but leave me alone»,[72] — и передний вырвал её из рук, мимоходом полоснул его битой бутылкой по лбу и убежал со всей скоростью, с которой позволяла доза пива и водки. Второй, рыча, побежал следом. Через кровяную вуаль, сочившуюся над глазами, Блейель вроде заметил, что они подрались под следующим фонарём, а потом швырнули фотоаппарат оземь и вместе его растоптали.
— Делайте, что хотите, духи, — пробормотал он, но отважные слова не помогли справиться с дрожанием рук. Носовых платков у него не было, поэтому он вытер кровь травой и прижимал волглую куртку ко лбу, до тех пор, пока не решил, что уже можно пойти в гостиницу, или когда ему не оставалось другого выбора.
— Какие люди! Плейель! Чем обязан? Как съездил — как там оно…
— Я ещё не приехал. Ещё там. То есть, в России.
— Да? А почему это?
— Долгая история. Другой раз расскажу, когда время будет, хорошо? Я звоню по делу.
— Ёлки-палки! Но я ж тебе сразу сказал, помнишь? Что Россия тебя уже не отпустит. А ты ещё спорить не хотел!
— Да, ты совершенно прав. На все сто. Просто сейчас…
Он запнулся.
— Что сейчас?
— У меня кончилась виза.
— Ещё раз.
— Моя виза. Она просрочена. Ума не приложу, как так получилось, но тут написано: действительно с двадцатого июля до восемнадцатого августа.
Тишина. Потом:
— Плейель, балда! Ну что ты наделал?
— Я… я думал… ну, я не следил. Тот тип в турбюро в… ах, это неважно. Но я думаю, сейчас же возможно…
— Приезжай в Москву. Немедленно. И посмотрим, как это уладить.
— Не могу.
— Что значит не могу?
— Я не могу приехать в Москву.
— Почему? Да где ты вообще находишься? Всё ещё в этом, ну, как там его?
— Кемерово.
Хольгер крякнул.
— До тех пор, пока ты торчишь там, мы ничем не сможем тебе помочь. Давай, двигай задницей и молись, чтобы в аэропорту никто не рассматривал твой паспорт.
— Но ведь, наверное, можно как-то…
— Наверное, можно как-то — в России ты с этим далеко не уйдёшь. Должен был уже понять за это время.
— Что же можно…
