— И ты оскорбился, — услышал Блейель себя со стороны. Он напряжённо ждал. Тёма-айна, что ты задумал? Ты помогал мне, спасал меня, но обернулся против меня, когда заметил, как далеко я зашёл. Я должен победить тебя. Это очень важно. Ты был бы не прочь перебросить меня обратно за порог.
— Да нет, не оскорбился. Конечно, это было некорректно. Бестактно. И коварно. Но шуту коварство дозволено. Не в том дело. Просто именно тогда я понял, что делать тут мне больше нечего. Если результат восьми лет таков, что я выступаю перед русскими в роли голубого, так почему бы мне не быть голубым в России. По крайней мере, не нужно будет правдами и неправдами изворачиваться, чтобы продлили визу. И если придётся заниматься всякой дрянью, то, по крайней мере, виноват я буду сам. И не буду больше думать, что все мои несчастья из-за того, что в моём паспорте стоит штамп «любая работа, кроме мытья задниц, запрещена». Восемь лет, и вот итог. Искать немку, которая из жалости вышла бы за меня замуж? Боже упаси. Тогда уж лучше вернуться голубым подпольщиком в землю обетованную, где мужчины такие ничтожества, что женщины толпами выходят замуж за иностранцев.
— Погоди-ка минуточку, ты что же, действительно…
— Не бойся, Матвей. Ты совершенно не в моём вкусе. Даже беззащитный, в бане.
Ветер. Как из выхлопной трубы. Небеса серые, низкие, река темнеет, словно в ней не вода, а нефть. Тёма, как обычно, в чёрной одежде, тёмные волосы, которые пора бы помыть, сосульками свисают на воротник, почти не шевелятся на ветру. Что это ты мне рассказываешь? Думаешь, я напугаюсь?
— Голубой в Кемерово. Можно бы написать великую драму, не так ли? Жизнь в подполье, тайные места, скрытые знаки. Против обычаев, против церкви, против нашей России. Против всех, в одиночку против всех, вдвоём против всех. Большая любовь жестоко испытывается на прочность, и вечный страх, что тебя разоблачат и линчуют.
Он громко запел и заплясал вокруг Блейеля, в своей манере, грациозно, невесомо, раскидывал руки и взмахивал ногами, как в балете, так, что Блейель невольно оглянулся, не собралась ли уже готовая их линчевать толпа.
— Да нет, Матвей. Я и на это не способен. Я ушёл в подполье. Единственная борьба, которую я веду на голубом фронте — это борьба с Дмитрием Андреевичем. И когда ж его, наконец, бешеный медведь огуляет.
Теперь Блейель стоял, опершись на перила, а Артём напротив. Он слегка запыхался, потому что во время речи приплясывал дальше.
— Я спрятался. Притворился мёртвым. Поэтому-то так прекрасно ассистирую тебе в твоём помешательстве. Смотрю на тебя, чокаюсь с тобой, утешаюсь и думаю — ах, всё-таки мир уравновешен. Хоть кто-то может себе вообразить, что живёт полной жизнью.
Айна, подумал Блейель.
— Может, я завидую тебе, Блейель? Точно! Я козёл завидущий. Хотя, не только. Мне тебя ещё и жаль.
— Мне этого не нужно!
— Козёл сострадающий, ха-ха!
— Мне этого не нужно! — повторил Блейель визгливым голосом.
— Да, да, — неожиданно тихо ответил Артём, — конечно. Тебе это не нужно. Кому это вообще нужно. Но что же нам теперь делать? Конечно, можно было бы рассказать тебе про Соню. Про её мужа и маленького Колю, которые несколько лет назад попали в аварию — но нет, этого я тебе не расскажу, это тебя не касается. Да ты и так достаточно услышал, ведь так? А теперь давай честно — когда ты начинаешь узнавать такие вещи, ну, подробности, то есть, когда за приключенческую поездку или паломничество к духам на край света начинает просачиваться бытовуха, или ещё похуже — можешь ли ты объяснить, что тебе тут надо?
— Конечно, могу.
— Тогда ладно. Давай, озвучь. Или не стану тебе помогать с новым жильём.
— На следующие выходные приедет она. И по крайней мере до этого времени мне нужно оставаться здесь.
— Она?
— Она.
— А потом?
— А потом не твоё дело. На вопрос, что мне тут надо, я ответил.
— Думаешь?
— Приедет она. Вот мой ответ. И ты меня не задержишь.
Блеющий смех.
— Задерживать тебя я всё равно не собирался.
— Ты оставался восемь лет.
— Ого. Какая у тебя арифметика. Но, кроме того, что это сравнение не просто хромает, а и на ноги-то подняться не может, мне было чуть за двадцать, когда я приехал в Германию.
— Ну и что из этого?
— Что я тем не менее потерпел полный крах!
На этот раз он не просто коротко мекнул, а звучно разгоготался. Он согнулся и сотрясался, хлопал себя по ляжкам и не мог перестать.
Теперь ты сам — Дмитрий Андреевич, подумал Блейель, содрогнувшись. Он отошёл на несколько шагов и наблюдал за припадком волосатика. Совершенно безмятежно. Перед кулисами с чёрной рекой. Артём крутился, как марионетка, которую безжалостно трясёт кукольник, чтобы удержать разбегающуюся публику. Мне больше не нужно сражаться с тобой, подумал Блейель. Я победил тебя.
