Всю обратную дорогу я стараюсь не слишком глупо улыбаться, но это тяжело. Вчерашний вечер был таким сумасшедше душевным, что я уже мысленно добавила его в избранный альбом где-то в чертогах разума. Мне понравилось, что Андрей в компании моих родителей-художников почувствовал себя на своем месте. Они болтали про живопись, дизайн, архитектуру и чуть не переругались по-крупному из-за импрессионистов. Родители водили Аполлонова в мастерскую показывать нераспроданные остатки выставки и очень долго принимали похвалу.
Бабушка перебарщивала с вопросами про скорую свадьбу, а дед иногда грозно кашлял, привлекая к себе внимание. И зачем-то между делом сообщил, что у него в сейфе есть охотничье ружье. А Оксана и тетя Таня, не переставая ни на минуту, обсуждали вслух, какие знаки с какими совместимы. Но так как я, к своему стыду, понятия не имела, когда родился Андрей, а он стоически молчал, им приходилось включать все свои экстрасенсорные способности. И я точно видела, как Оксана под столом тянет из колоды карты, а потом они обе делают дружное «у-у-у» и с вытаращенными глазами смотрят на нас. Уже ближе к ночи Роксана сказала, что «на глазок» подобрала время и место рождения Андрея – ага, вплоть до роддома – и посмотрела нашу совместимость. Что бы это ни значило, но минус шестьдесят три, по ее словам, вполне приличный результат, ибо у бабушки с дедом минус девяносто шесть и четыре, а они пятьдесят лет вместе.
– Как тебе вечер? – спрашиваю я, по отдельным кадрам собирая все, что приключилось. И с веселой улыбкой, и с благоговейным ужасом.
– Коварны вы, Ивановы, – без заминки отвечает Андрей, ухмыляясь. – Заманили разговорами про Мане, а потом я просто… ничего не помню. Всю ночь снилась ты то ангелом, то демоном.
– Это ты на триптих насмотрелся, – успокаиваю его.
– Триптих? Не помню ни черта. Помню только, как меня хвалили после каждой стопки и называли женихом-начальником и хорошим мальчиком. – Он смеется заливисто, а я краснею.
У меня в семье все хорошие, но не каждому придутся по душе.
– Ну что? Вернусь из командировки и смотаемся к моей бабуле? – Андрей смачно зевает и массирует висок, хотя выпил уже несколько таблеток от головной боли. Мне его даже жалко.
– Бабуле? К маме Игоря Сергеевича?
– Да.
– Я думала… – замолкаю, чтобы тщательнее подобрать слова. – Ну что… у тебя совсем никого.
– Есть кое-кто. – Он улыбается по-доброму, кивает мне. – Тебе понравится. Только при ней ни слова про Игоря, бюро и работу. С тех пор как не стало деда, она ничего не хочет про это слышать.
– Договорились, – уже заранее начиная волноваться, киваю я. Меня что, тоже ждет знакомство с родней? Да я в ужасе! И если у Андрея не было шансов не понравиться моей семье, то вот за себя я не так уверена.
Заехав на парковку, Андрей останавливает автомобиль, осторожно выходит из машины и, кажется, теперь окончательно сдается – больше не держит лицо, вспомнив, что ему нехорошо. Трет лоб, прикрывает глаза, морщится на каждом шагу. Ощущение, что за руку он меня берет, просто чтобы дойти до подъезда.
Мы ждем лифт, и мне как-то в один миг становится невыносимо грустно. Что? Выходные подходят к концу, отлынивать от работы больше нельзя? На понедельник у Андрея билеты – увы, а мне нужно садиться за практику, для которой необходимо составлять отчеты каждый день. Было. Все это время. А я это делала только первые несколько раз, пока не погрязла в любовных переживаниях и фейковых задачах.
Диана на прошлой неделе поставила печать на титульный лист отчета (никто нигде не отобразил, что я половину практики прошла в другом отделе). Осталось только состряпать что-то кроме описания на страницу трех дней, где из раза в раз повторяются слова о том, что мы просто «собирали обрезки картона». Я усердно размышляю, как построить свой график, чтобы успеть за три дня и отправить отчет куратору. Когда с ужасом сообщила Андрею, что буду выдумывать и откровенно лгать в официальной бумаге, он посмеялся и заявил, что все так и делают.
– А не хочешь в Москву? – неожиданно спрашивает Андрей, зайдя в кабинку лифта и нажимая кнопку этажа.
– Что? – Я спотыкаюсь на ровном месте и застываю в створках, которые не сходятся, потому что им мешает препятствие в виде меня.
Что он только что сказал?
– Не отказывайся сразу… Слушай, ну почему нет? Я не хочу довольствоваться фотографиями. Могу же я устроить тебе отпуск в Москве? Это не делает тебя содержанкой и все такое. Какая разница, два человека будут жить в номере с двуспальной кроватью или один?
Он застает меня врасплох. Затягивает в лифт, тараторит что-то еще не замолкая! Пока я снова и уже привычно рядом с ним глупо улыбаюсь, будто у меня обезьяна с тарелками в голове шумит. А я на самом деле с этим безумным лицом, отражение которого вижу в боковой зеркальной стене лифта, думаю только о том, как бы теперь сделать дурацкий отчет за ночь, чтобы завтра сидеть в самолете с довольным лицом. Потому что я, конечно, согласна! Кто бы не согласился, тот врет или идиот!
