Хорошая девочка полностью

– Жизнь вообще нечестная штука, Санта-Анна, – остановившись у выхода, отвечает мне как-то… грустно? – Закрой студию сама, ключи на ресепшене.

Он поворачивается ко мне спиной, а я останавливаю его требовательным «стой».

– Правда или действие? – спрашиваю я Голицына, наплевав на непонимание в его глазах. – Выбери правду.

– Правда, – устало говорит он.

– То, что сказала Роксана. Что я для тебя, – вспоминаю дословно ее формулировку, – сигнал бедствия? Это правда?

– Правда.

Сердце в груди отчего-то стучит быстрее. Кажется, я не верила до конца в то, что подруга окажется права. Не замечала очевидного.

– А клиент… к которому ты сюда так спешил, вообще был? – произношу еще тише, чем Ник, потому что все силы потрачены на этот бесконечный день.

Он молчит. Ник слишком долго молчит, чтобы это молчание не значило ничего.

– Хватит с тебя и одной правды, – выдает он с печальной усмешкой и уходит. Оставив с ощущением, что я все испортила.

У меня хватает лишь на несколько шагов до окна, чтобы вцепиться пальцами в подоконник. Я наблюдаю через стекло, как Ник направляется к мотоциклу, даже не пытаясь защищаться от дождя. Дрожу вся. Вспоминаю статистику аварий, выпитый ром и нервно кусаю губы. Влажная одежда липнет к телу, не могу согреться. Щеки горят, а руки, наоборот, ледяные – я растираю пальцы, дышу на них, прячу под мышки.

Не нахожу себе места.

Всякие мысли лезут в голову. Я им сопротивляюсь, но они настойчиво атакуют, и вот уже снова приходится думать о том, что Голицын всегда был рядом. Не прогонял меня, позволял поплакать на плече, когда это было необходимо. Не оставлял одну, когда особенно нуждалась в поддержке. И пока Аполлонов продолжал настаивать на том, что я ему не нужна, пока он оставался далекой холодной звездой, Ник… он был со мной – в каморке, на практике, в автобусе, на вечеринке. Раздражал, бесил, нарушал личное пространство, но…

«Что, если с самого начала это был он?»

Я срываюсь с места с оглушающим сигналом бедствия в голове. Так терпит крушение моя надуманная помешанность на Аполлонове. Распахиваю дверь, выскакиваю на улицу, сбегаю с крыльца, чтобы позвать Голицына, уже пересекающего парковку. Открываю рот и… молчу.

– Н-ник… – слетает шепот с моих дрожащих губ.

«Я здесь, только обернись. В последний раз», – мысленно транслирую ему на расстоянии, но не спасает.

Он ушел. Он и правда ушел. Я обнимаю себя, но мне становится холоднее, чем было, а каждая дождевая капля ощущается точно жалящая кожу иголка. Смотрю на руки, чтобы не смотреть на удаляющуюся спину Ника. Подавляя всхлипы, разворачиваюсь, захожу в студию, беру со стойки ключ и подхватываю сумку. Даже не пытаюсь стереть слезы, которые давно смешались с дождем.

Выключаю свет и выхожу за порог, не думая о том, что еще не вызвала такси и промокну, пока дождусь машину. Как будто может быть хуже. Пытаюсь попасть ключом в замок, но замерзшие руки не слушаются. Роняю его, наклоняюсь, чтобы поднять. Снова толкаю, но не той стороной. Ключ застревает, и я со злостью дергаю его, делая только хуже. Уже сквозь слезы предвкушаю, как останусь здесь ночевать и…

– Ты решила сломать замок, чтобы завтра никто в студию не попал? Это месть? Тогда глупая: у меня выходной, а подругу без денег оставишь. – Ровный уверенный голос действует на меня, как лошадиная доза успокоительного.

Паника мигом сходит на нет, я прикрываю глаза, ощущая согревающее тепло, расползающееся по телу от одного прикосновения, когда Ник накрывает мою ладонь своей.

Я не поворачиваю к нему голову, не поднимаю на него глаза, просто дышу. Пока он оттесняет меня в сторону и сам справляется с замком так легко, как будто никаких трудностей это вызвать и не должно, а я страдала тут специально.

– Если так хотелось, чтобы я подвез тебя домой, могла бы просто сказать.

И конечно, Ник не мог не уколоть меня – это его любимое занятие, видимо.

– На мотоцикле в дождь? После рома? – будто снова оживаю и язвлю. – Спасибо, но я не камикадзе.

– Значит, хочешь меня все-таки?

– Интересно, каким образом ты пришел к подобному умозаключению, исходя из…