Вспоминаю, что на посвящении первокурсников видела, как девчонки открывали вино ботинком. Ставили бутылку внутрь ботинка и били каблуком о стену. У меня, правда, только плоская босоножка, но я почему-то я решаю, что это отличная идея. Тут же разуваюсь, принимаюсь за дело. И очень скоро мне становится невыносимо смешно оттого, как глупо это выглядит. Пока все веселятся там, я развлекаюсь сама. Ну не такая уж и плохая вечеринка. Сольная, так сказать.
Только пока безалкогольная, потому что вариант с босоножкой оказывается, конечно же, провальным. Упорно ищу что-нибудь похожее на штопор на полках, где лежат овощи и фрукты, но даже в коробке со столовыми приборами ничего нет – наверное, все в беседке. Зато есть нож. О-о! Я сажусь с бутылкой на пол и теперь пытаюсь проткнуть пробку ножом. Но она почему-то не протыкается! Вместо этого сильно крошится, а я настырно продолжаю ее ковырять. Пока наконец не слышу тонкое короткое шипение и не чувствую запах вина.
Боже, я начинаю хохотать как сумасшедшая. Никогда не совершала ничего подобного. Это глупо, но мне и правда весело.
– За одинокую Аннабель-Ли! Самого бесполезного работника. Ура! – Это мой лучший тост, который я запиваю честно заслуженным вином. И после первого же глотка начинаю плеваться, потому что в вине плавают крошки от пробки. А еще мне не то чтобы вкусно – я не фанат алкоголя, тем более сухих сортов, но попытаться стоит.
И я пытаюсь. Ой, как сильно пытаюсь! В результате вместо выполнения поручения я сижу на полу с телефоном в руке и мелкими глотками пью из бутылки вино с привкусом пробки. Докатилась. Хотя… чего это я тут сижу, когда всего в паре метров от меня природа, солнышко и река? Берегитесь! Офисная мышка выходит из кладовки!
Я решительно шагаю через кухню с бутылкой в руке и не обращаю внимания на косые взгляды. Из раковины прямо на ходу ворую болгарский перец – нацелилась на помидор, но промахнулась, а возвращаться было бы глупо, я же хитрая воровка! Поэтому теперь иду и грызу его, а не томат. На улице, сделав пару шагов, резко разворачиваюсь ровно в противоположную от сборища сторону – не хочу в беседку. Окольными путями направляюсь в сторону реки. А тут берег высокий, и над ним деревянный навес с ограждением, видимо, чтобы любоваться закатом. Идеально. Там я и устраиваюсь, свесив ноги вниз и обняв балясину. Не знаю, сколько сижу и пью, когда вдруг слышу за спиной…
– Анна? Мы вас потеряли. – И поворачиваюсь на звук.
Аполлонов. Стоит в двух шагах от меня. Тоже с бутылкой вина в руке. Смотрит на меня сверху вниз.
– А вы тут… что… – Ничего себе, а язык-то будто из ваты. И реакция у меня какая-то заторможенная. – Я выпила, – честно признаюсь ему.
– Я вижу, – кивает он.
А затем, спокойно преодолев разделяющие нас метры, садится рядом и тоже опускает ноги вниз между опорами. И вот под нами разливается тихая река – чуть шепчется, на вид даже течение несильное. Я подбираю ветку, что лежит рядом, и бросаю в воду. Она медленно плывет на поверхности в сторону беседки, откуда слышен шум отдыхающих работников бюро.
– Там Николай гитару достал.
Даже не хочу уточнять, про Голицына он или какого-то неизвестного мне Николая. Ник же вряд ли умеет играть, а кого-то постороннего я и не запомню.
– Круто. Жаль, что я не умею петь, – отвечаю Аполлонову, думая о том, насколько же легче с ним говорить, когда бутылка вина в руке и желудке.
– И я не умею.
– Почему вы тут? – вдруг доходит до меня. – Все же веселятся.
– Не умею веселиться.
– И я.
Звучит грустно. Но мы оба, уткнувшись лбом в ограду, одновременно смеемся через несколько секунд. Переглянувшись, синхронно делаем по глотку вина, а когда Аполлонов допивает свою бутылку и убирает в сторону, я протягиваю ему мою.
– Прибухните, – говорю словами Голицына, просто потому что это очень смешно. Мне нравится это слово. Оно совсем на меня не похоже. Да в моем лексиконе, если честно, отсутствует половина выражений Ника. Может, потому я и не могу, как он, находить со всеми общий язык?
Аполлонов смотрит на бутылку, затем мне в глаза. Не отрывая взгляда, забирает из рук, а я отмечаю, что под действием вина его касания мне даются легче. И волнуют больше. После Андрей делает глоток, а я слежу за тем, как двигается его кадык, и перестаю дышать, когда он… он очень скоро и громко плюется.
– Это что? – кривит губы.
– Пробка раскрошилась, – спокойно говорю, пожимая плечами, будто это нормальное явление для вина. Или по крайней мере для меня. – Я взяла ее в кладовке, куда меня Маша отправила. Украла, честно говоря. Маша отправила меня бутылки посчитать, а я вместо этого взяла одну и… открыла ножом. Представляете? Такие дела. Глупо.
– Никогда не делал ничего глупого.
– Совсем?
Он тоже небрежно пожимает плечами, как я буквально полминуты назад. После мы молчим и по очереди, передавая бутылку с плавающими останками пробки, делаем по глотку вина. И снова оба плюемся.
– Что самое безумное в своей жизни вы делали? – спрашиваю, вытирая рот тыльной стороной ладони.
– М-м… Ну… – Андрей задумывается, почесывая висок. – Так сразу, наверное, и не вспомню.
