Случилось это в те несколько месяцев, которые Наоми провела в доме его матери, куда она приехала на побывку, оставив своего отца на миссионерском посту у озера Чад. В церкви и на молитвенных собраниях, где она произносила проповеди с тех самых кафедр, с которых когда-то говорил великий проповедник Гомер Квэкенброш, прихожане взирали на нее почта как на святую. В этой насыщенной благочестием атмосфере от нее исходило положительно небесное сияние. В двадцать три года она была настоящей миссионеркой, родившейся и выросшей в миссии. Филипп слушал ее странный громкий, но деревянный голос, говоривший о ее переживаниях в Африке, и какое-то навождение овладело им. Его охватило желание последовать за ней, взять в руки факел (как она выражалась) и разогнать его светом языческий мрак. Он не отдавал себе отчета в том, что его привлекает не подвиг веры, а таинственная романтика Африки. Однажды вечером, после одного из таких молитвенных собраний, он заявил матери, что желает стать не священником местного прихода, но миссионером. Они пали на колени, и Эмма Даунс, заливаясь слезами, возблагодарила господа за то, что он призвал ее сына на высокое служение.
И затем каким-то образом он женился на Наоми, не понимая, что он согласился на этот брак и даже желал его потому, что влюбился совсем не в Наоми Поттс, но в таинственный аромат Африки, исходивший от ее худосочной фигуры и ее вульгарных, безвкусных костюмов. Брак этот осчастливил его мать, а она всегда и во всем была права.
Филипп так никогда и не понял, что женился, не зная, что такое молодость. Юноша исключительно пылкий и мечтательный, он вдруг, под влиянием внезапно нахлынувшего чувства, сделался женатым человеком. И все же по временам он, словно просыпаясь от сна, ловил себя на том, что с удивлением смотрит на Наоми, занимающуюся спокойно своим делом, и не понимает, каким образом она могла стать его женой, — она, этот совершенно посторонний человек, который часто казался ему гораздо ближе к Свенсону, чем к нему самому.
Трудно было делиться мыслями с Наоми или даже думать о ней, как о спутнице жизни. Она работала, как мужчина, и спала слишком безмятежно. Она не знала никаких сомнений. Ухаживая за мужем и за Свенсоном, лежавшими в лихорадке, она не знала усталости, и выражение святости не покидало ее плоского веснущатого лица. «Вероятно, в глазах у христианских мучеников был такой же ясный, чистый взгляд», думалось ему, когда жар и озноб оставляли на время его несчастное, дрожащее тело. При взгляде на Наоми, ваша вера не могла не укрепиться. Она действовала лучше, чем чтение слова божьего.
И все-таки она всегда казалась ему не совсем реальной, не совсем человеком. Ничто не связывало их, кроме общего дела.
В конце концов, не молитвы дали им некоторый покой и отдых, а наступление сухого времени года. Они постепенно выучились, как предохранять себя от москитов, как поддерживать огонь, чтобы отгонять рыскавших кругом зверей, как перехитрить дикобразов, пожиравших их посевы, и полчища прожорливых муравьев, дважды совершавших нашествие на их поселок и едва не уничтоживших даже их жилища. Им удалось убедить туземцев, что они — не боги и не торговцы рабами, а только люди, пришедшие спасти их души от ужасной участи.
И опять-таки это удалось не Филиппу, а Наоми, — словно чернокожие инстинктом чуяли, что ему не хватает чего-то, пылавшего ярким пламенем в сердце Наоми. Она сумела приручить туземных девушек, одаряя их жалкими безделушками из собственного скудного запаса. И в один прекрасный день, возвратившись с охоты на уток, Филипп застал ее в кругу негритянок, которым она рассказывала библейскую историю на причудливом жаргоне из смеси жестов, слов из наречия банту и диких гортанных звуков, подслушанных ею у туземцев.
В конце второго года, когда туземцам явно наскучили проповеди и все ясней стала обнаруживаться тщетность усилий обратить их в истинную веру, Филиппом овладели ужасные подозрения. Издерганные нервы не выдержали. Ему стало казаться, что какая-то смутная, непреодолимая сила толкает Наоми и Свенсона друг к другу, что между ними возникает какой-то молчаливый союз против него, Филиппа. Это мучительное ощущение нельзя было даже назвать ревностью, которая, по крайней мере, была бы чем-то ясным и определенным. Он чувствовал только каким-то необъяснимым образом, что нити взаимного понимания, связывавшие тех двоих, оставляют его в стороне. И, быть-может, чувство это не имело никаких оснований. Наоми была его женой и повиновалась ему так же, как и Свенсон. Но даже это подчиненное положение как-будто сближало их.