А потом неожиданно умер мой папа, и только спустя некоторое время после его похорон я осознал всю тяжесть утраты: я понял, что не к кому больше пойти и поделиться своими радостями и заботами, некому больше звонить, для того чтобы изложить проблему и попросить совета. Я понял, что никто уже не порадуется так искренне и заинтересованно моим успехам. Мои маленькие достижения в науке никому, кроме меня, теперь уже не нужны. С отчаянием я осознал, что предал отца в тот самый момент, когда продал подаренные мне марки. Я бросился было вернуть их, но было поздно: цены взлетели, а подбор качественного материала на филателистическом рынке требовал времени и терпения. Представь себе, за восемь лет я смог вернуть лишь три четверти своего собрания. Вот так… С тех пор моя коллекция разбита, как разбито мое сердце, поскольку с семьей пришлось расстаться. Я вернулся к докторской, попытался наверстать упущенное и восстановить утраченное. Но вот и сейчас чувствую, что нет во мне прежнего вдохновения и юношеского задора, а главное — не вернулась еще та неосознаваемая природная гармония, уравновешенность жизни, которая и позволяет творить, унося прочь суетные тревоги. Незаконченная работа угнетает меня, связывает по рукам и ногам, ограничивает желания и возможности. Однако я точно знаю, что когда-нибудь допишу ее, поставлю заветную точку на последней странице, и тогда уже все переменится и начнется новая жизнь, в которой я буду предоставлен самому себе и смогу делать все, что только захочу.
— Например, смогу пойти в парк с ребенком, — неожиданно грубо прервала Танчулпан мою тираду, и я замолчал.
Девушка взяла в руки альбом и стала осторожно перелистывать его.
— Прости меня за «придурка», — вдруг сказала она. — Не такой уж ты и чокнутый, как прикидываешься.
— Да нет, — усмехнулся я, — не переживай, я же и сам знаю, что ненормальный, но всегда думал, что ненормальный со знаком «плюс».
— Еще с каким плюсом! — засмеялась она. — Я поймала кайф от тебя. Чуть не кончила.
Потом мы долго пили чай и просто болтали ни о чем, как старые знакомые, давно не видевшиеся и радующиеся неожиданной встрече.
— Проводи меня, пожалуйста, — попросила она, когда с чаепитием было покончено. — И я хотела бы показать тебе мою коллекцию.
Мы вышли из кафе и, помахав на прощанье Пушкину, неспешно пошли вверх по улице его имени.
— И куда же мы идем? — спросил я.
— На кладбище, разумеется, — небрежно бросила она. — Ты же связался с готкой.
Она посмотрела на меня, хитро прищурившись, выжидая мою реакцию.
— Да вообще-то я ни с кем не связывался.
— Тогда какого черта я слушала твою историю?
— Ну, хорошо, — согласился я. — На кладбище так на кладбище. И как мы идем?
— По улице Пушкина.
— Разве может улица Пушкина вести на кладбище? — удивился я.
— Не знаю, но весь путь туда связан с его именем. Мы шли молча под ярким весенним солнцем, думая каждый о своем. Миновали ресторан и клуб «Пушкин», торгово-сервисный комплекс «Пушкинский», за домом № 37 свернули на улицу разбойника Степана Разина, затем на улицу анархиста Бакунина и наконец очутились возле центральных ворот мусульманского кладбища.
— Вот он, мой альбом марок, — сказала Танчулпан, входя в ворота.
— Марок?
— А разве ты не видишь собрания коммеморативных марок? Посмотри, сколько их здесь с различными зубцовками — и линейными, и рамочными. А вот и беззубцовые варианты.
Мы шли по дорожке мимо могил, и сравнение их с марками показалось мне вполне уместным. Словно кто-то тщательно подбирал хронологическую коллекцию, стараясь не упустить редкие экземпляры и экономя до предела место в кляссере. «Действительно, — думал я, — вот роскошные блоки могил с высокопарными надписями, а вот и простые бесхитростные издания, имеющие, несмотря на это, не меньшую историческую ценность».
На кладбище было немноголюдно. Чуть в стороне от нас беременная женщина склонилась над могилой родителей да местные служащие сгребали мусор и сжигали его. Почему-то рядом с могилами. Дым от костра сначала стелился по земле, а уж затем устремлялся высоко в небо.
Мы подошли к забытому всеми надгробному камню, покосившемуся от времени. С трудом удалось прочитать надпись: «Писатель Г. Масгут. 1907–1944».
— Твоя коллекция требует ухода, — сказал я Танчулпан.
— Это наша общая коллекция, — ответила она.
Я не стал возражать.
— Посмотри на могилу Бикчентаева, вандалы выдрали цветной металл с его памятника. Для таких уродов марки лишь предмет купли-продажи.
Я молчал и удивлялся тому, как хорошо знает кладбище моя спутница. А она остановилась у детской могилы и поздоровалась с мальчиком, глядевшим с фотографии, как со старым знакомым: «Привет, Тимурчик! Я принесла тебе конфеты!» — и положила на плиту конфеты в оранжевых фантиках.
— Твой родственник? — сочувственно поинтересовался я.
— Нет, просто я давно знаю эту могилу. Послушай, я целую зиму не была на кладбище. Я хочу побыть немного одна, а ты подожди меня здесь или погуляй немножко. Ладно?
