Этого ему сделать не удалось. Но когда колонна медленно двигалась по маршруту «Томаты», разведка перехватила разговор, из которого следовало, что эти два человека, возможно, находятся в одном здании поблизости, где базируются местные сторонники Муктады аль-Садра, радикального религиозного деятеля, одного из самых влиятельных иракских шиитов. Около здания стояла примерно дюжина мужчин. Гитц вышел из машины поговорить с ними, вместе с ним вышли семеро солдат. Иракцы начали двигаться. Гитц потребовал, чтобы они остановились. Они продолжали двигаться. «И тут — пу! — выстрел», — сказал Тейлор, и миг спустя, когда в солдат начали стрелять со всех сторон, «начался самый настоящий ад».
Гитц и другие загнали дюжину иракцев в мечеть. Судя по надписи внутри, на самом деле это была не мечеть, а штаб-квартира Джаиш-аль-Махди в Федалии, и, может быть, это и правда было так. Вероятно. А может быть, это просто была мечеть с надписью внутри, и через нее сейчас бежала группа людей; на заднем дворе к стене была прислонена лестница, двое по ней полезли. Гитц открыл огонь. Тот, кто уже был наверху, свалился по ту сторону стены — без сомнения, мертвый. Он дал еще одну очередь. Теперь упал тот, кто долез до середины. Гитц подошел, потрогал его ногой, чтобы убедиться, что он мертвый, потом вернулся на улицу, где продолжалась стрельба, и в следующие полчаса он и другие солдаты бог знает сколько раз были на волосок от смерти. Взрывались гранаты. Взрывались минометные мины. Со свистом прилетела реактивная граната, попала в «хамви», он загорелся. Солдаты, у каждого из которых было как минимум 240 патронов, расстреляли их столько, что боялись остаться без боеприпасов. Палили по дверям, окнам, крышам. Палили по всем теням, которые, как им казалось, обстреливали их. Прибежали другие солдаты других взводов, и у них тоже стали кончаться боеприпасы.
— Сумасшедший был вечерок, — сказал Тейлор.
Конечный итог: один солдат легко ранен, тридцать пять иракцев убиты, в том числе минимум семеро на счету Гитца.
— Парни были распалены. Страшно распалены, — сказал Тейлор. — Мечта пехотинца: сблизиться с врагом и уничтожить.
Может быть, так оно и было. Может быть, такова была мечта пехотинца.
Но вот что сказал Гитц, сильно переживая, думая о Сассмане, Этчли, Джонсоне, Ланкастере, Кэмбле и о том, что он и его солдаты поехали в Федалию поймать двоих иракцев, а в результате убили тридцать пять человек:
— Есть тонкая грань между тем, что для нас приемлемо, и тем, что неприемлемо. Тонкая грань. Если ты командуешь людьми, тебе положено знать, где остановиться. Но как я могу это знать? Нас что, армия учит контролировать свои эмоции? Нас что, армия учит, как поступать, когда рядом друг истекает кровью?
Может быть.
Вероятно.
— Нет.
11 июня погиб еще один солдат. Этот день стал для батальона тяжелейшим к тому моменту: по колоннам выпускали СФЗ или открывали огонь девять раз. Один СФЗ был спрятан во дворе мечети около дороги под названием «Внутренняя берма», и тот, кто нажал кнопку, метил непосредственно в турель второй машины, где сидел двадцатидвухлетний рядовой первого класса Кэмерон Пейн.
— Подвинь, пожалуйста, ноги, я дверь не могу закрыть, — сказал Пейну перед его эвакуацией санитар Чарльз Уайт, и, когда Пейн попытался сам подвинуть ноги, ненадолго забрезжила надежда.
Номер три.
«Преданный семьянин, рейнджер Пейн всего две недели назад вернулся из отпуска на родину, во время которого у него родилась дочь Кайли, — написал Козларич, готовясь к поминальной церемонии. — За два дня до гибели, когда мы встретились в столовой, он поделился со мной радостью от рождения малышки».
15 июня Лукас Сассман, о состоянии которого Козларич получал новые сведения ежедневно, лежал на больничной койке в Национальном военно-морском медицинском центре в Бетесде, штат Мэриленд. От конца его правой брови к виску шел зазубренный шов; здесь вошла пуля. Через всю его голову, кожа которой была рассечена точно пробором, проходил по темени, макушке и затылку, загибаясь затем к правому уху, длинный ряд скрепляющих скобок. Это был след операции, когда ему трепанировали череп, пытаясь извлечь пулю и предотвратить отек мозга.
Спустя шесть дней после ранения Сассман испытывал проблемы с дыханием. Ему трудно было глотать. Он пережил кратковременную потерю памяти. Вскоре у него начнутся головокружения и мигрени, которые редко будут его отпускать. Но он был в сознании, мог понемногу разговаривать и сказал жене, матери и сестре, сидевшим у его постели:
— Я уже не такой мальчик-красавчик, как раньше.
Слова звучали не совсем четко, но разборчиво.
— Ты выглядишь не хуже прежнего, — заверила его мать.
— Неправда, мама, — сказал он, и они беседовали дальше, а тем временем женщина у койки поблизости, низко наклонившись к другому солдату, тоже раненному в голову, гладила его по лбу, успокаивала.
Это была Мария Эмори, жена сержанта Майкла Эмори. Семь недель прошло с тех пор, как Эмори был ранен в Камалии, и о его состоянии Козларичу тоже сообщали.
