28 июня в 6.50 утра еще один СФЗ поразил еще одну колонну с солдатами — они ехали со своего КАП на отдых в Рустамию, и после того, как по рации пришли сообщения, что рядовой первого класса Майкл Данн потерял руку, а сержант Уильям Кроу руку и ногу, после того, как Рикки Тейлор связался со штабом и сказал: «Плохо дело. Я слышу отсюда, как они кричат», Каммингз отправился в медпункт и явился туда чуть позже того момента, когда из вертолета вынесли эвакуированного Данна.
— Вхожу, на ближнем столе справа вижу — Данн лежит, и кровь в трубку дренажную еще течет, — рассказывал потом Каммингз. — Что я запомнил — это кровь, и запомнил еще, как много людей там было. Там лента протянута, дальше нельзя заходить, и все стояли за этой лентой. А на последнем столе был сержант Кроу, и, когда я подошел, один медик сказал: «Так, сердечно-легочную опять», и ему начали делать сердечно-легочную реанимацию, а я стал смотреть, чтобы понять положение дел, очень с ним плохо или не очень, он был весь серый, так что ясно было: ничего хорошего. Смотрю и вижу, от ноги у него осталась половина бедра. И кость была видна, и мясо, все порвано, висело клочьями. На руке был жгут, ее плохо было видно. Но я знал, что она вся изуродована. Медики ее прикрыли, там был, я увидел, док Брок; док Де Ла Гарса, его Эл зовут, тоже был там; один из наших санитаров делал мешком искусственное дыхание, другой массировал грудь.
— Жуткое зрелище, — продолжал Каммингз. — Очень тяжело было смотреть. Знаете, как бывает, когда ты много лет потом помнишь, где был? Я, например, помню, где был, когда учился в девятом классе и взорвался «Челленджер». Я шел, была перемена между пятым и шестым уроками, и вот объявили. Я помню, где был, когда стреляли в президента Рейгана. Я был около дома Гленна Норвицки, шел по улице. И с этим у меня теперь будет то же самое. Буду помнить, где я был, когда сержант Кроу… я примерно знаю, в какой момент, потому что у дока Де Ла Гарса был аппарат — я думаю, электрокардиограф, он совершенно точно был подключен к телу. Док сказал: «Стоп», посмотрел, потом говорит: «Продолжаем», и качает, качает, качает, качает, потом опять: «Стоп», смотрит и говорит: «Я по-прежнему ничего не вижу», посмотрел на дока Уолтерса, посмотрел на дока Брука и сказал: «Все, кончаем, без толку», и тут я: «Ох, блядство»… Я запомнил, какое у Эла было лицо. И боль там была, и печаль, и досада, и профессионализм, если это слово здесь годится. «Все, кончаем».
Они прекратили реанимацию, и я вышел. Задерживаться не стал. К телу не подходил. Чуть постоял в сторонке, потом иду, прохожу через дверь, там сержант Кинг. Он был в дальнем углу. Прохожу мимо сержанта Китчена, сержант Кинг на меня смотрит, я качаю головой, а он мне: «Ну что?» Я ему: «Нет. Не выжил. Жаль». Тут сержант Китчен подбегает, хватает меня, поворачивает, спрашивает:
А оттуда я пошел к подполковнику Козларичу и сказал ему: «Сэр, сержант Кроу скончался».
— В прошлый понедельник, — сказал Козларич в поминальной речи, — на церемонии, посвященной памяти рейнджера Крейга, я говорил о том, что в каждого из нас уже выпущена пуля и когда она попадет в цель — это лишь вопрос времени. И еще я сказал, что мысль об этом одним приносит успокоение, а других ужасает. Я искренне думаю, что сержант Кроу был из тех военных, которых успокаивает мысль, что их судьба предопределена силой гораздо более мощной, чем они сами. Меня убеждают в этом репутация Уилла Кроу и то, как он прожил жизнь.
30 июня, в последние минуты месяца, за который четверо солдат погибли, один потерял кисть руки, еще один — руку, еще один — глаз, одного ранило пулей в голову, еще одного — в шею, восемь человек были ранены осколками, восемьдесят раз проезжающие колонны были атакованы СВУ или СФЗ, пятьдесят два раза солдат обстреливали из легкого оружия или реактивными гранатами, тридцать шесть раз на Рустамию и КАПы падали ракеты или минометные мины, Козларичу приснился сон.
Он был в каком-то охотничьем домике. Вошел в уборную, закрыл за собой дверь, запер ее, был один перед писсуаром и вдруг почувствовал, что кто-то стоит около умывальника.
— Как вы сюда попали? — спросил Козларич.
— Просто вошел, — был ответ.
— Понятно, но вы кто — дух, что ли? Я уже умер?
— Нет, — ответили ему. — Еще нет.
Козларичу никогда раньше такое не снилось.
— Ни разу, — сказал он потом. — Ни единого разу.
Сновидение его разбудило. Заснуть снова не получалось. В какой-то момент он посмотрел на часы. Первый час ночи.
