Хорошие солдаты полностью

Сначала он был в Германии, лежал под воздействием седативных средств — состояние критическое, лихорадка, искусственная кома.

Затем положение стабилизировалось, и сочли, что его можно переправить в Бетесду.

Лихорадка ослабевала.

Инфекция уходила.

Его вывели из комы.

Он бодрствовал и почти мог дышать самостоятельно.

— Прекрасно, — сказал Козларич у себя в кабинете однажды в середине мая, прочтя последнее сообщение об Эмори из Бетесды, только что пришедшее по электронной почте.

— Что прекрасно, сэр? — спросил Каммингз.

— Сержант Эмори сегодня открыл глаза, — сообщил Козларич. — Мария сказала ему: «Я хочу, чтобы ты подвинул голову», и он подвинул. Она сказала: «Посмотри на меня», и он посмотрел. Она сказала: «Я люблю тебя», и он заплакал.

— Все идет хорошо, — сказал Козларич.

Так все выглядело из Ирака — но здесь, в Бетесде, 15 июня реальность была несколько иная.

— Дай мне руку, золотой мой, — сказала Мария Эмори мужу, который был в подгузнике, который едва мог двигаться, у которого в горло была вставлена трубка искусственного дыхания, который паническим взглядом смотрел на жену в маске, белом халате и перчатках, и, когда она взяла его правую руку и вложила в его ладонь свою, он издал скулящий звук на высокой ноте.

— Тебе холодно? — спросила она.

Он не ответил. Только посмотрел на нее — уже не так панически. Голова у него была такой же неправильной формы, как луна над Рустамией.

— Золотой мой, — сказала она, наклоняясь ближе. — Любимый… — Наклонилась еще ближе.

Выпрямилась.

Он опять заскулил.

— Вот такая у меня жизнь сейчас, — сказала она о своем существовании после 2.30 дня 28 апреля, когда ее звонком из министерства обороны известили о ранении мужа. Кое-какие подробности она добавила, читая отрывки из дневника, который вела с тех пор:

«3 мая. Я поцеловала его в губы. Это было в Германии. Я сказала ему: „Я поцелую тебя в губы, и, если ты это почувствуешь, пошевелись“. Я поцеловала его дважды, и оба раза он пошевелился.

6 мая. Медицинским рейсом мы перелетели из Германии сюда, в Бетесду.

17 мая. Он открыл глаза — впервые за все время.

19 мая. Он пошевелил пальцами рук и ногами, я сказала ему, что люблю его, и он заплакал.

20 мая. Он спал и спал.

21 мая. Спал большую часть времени.

25 мая. Его посетил президент…» Тут она отложила дневник и стала вспоминать про визит президента Буша. Про то, что он ей сказал: «Он сказал: „Спасибо вам за то, как ваш муж послужил стране“ — и сказал, что сочувствует нашей семье в ее испытаниях». Про свой ответ ему: «Спасибо вам, что пришли». Про то, что она хотела ему сказать, но не сказала: «Что о наших испытаниях он не имеет понятия, потому что не знает, каково это. И что я не согласна с тем, как ведется эта война». Про то, почему она этого не сказала: «Потому что я чувствовала, что это ничего не изменит. И еще, конечно, потому, что у мужа глаза были открыты и я не хотела его волновать». Про непонимание со стороны Буша: «Когда я его увидела, я заплакала от злости, а он посмотрел на меня, подошел, обнял меня и говорит: „У вас все будет хорошо“».

Он потому к ней подошел, сказала она, что неправильно понял причину ее слез. Ему не пришло в голову, что она плачет от злости, что она плачет из-за него. И ничего, сказала она, у нее по-настоящему хорошо не будет, в этом он тоже ошибся. Ее муж искалечен. За семь недель она так похудела, что вместо двенадцатого размера платьев ей годится шестой, ее дочь живет у родственницы, сама она живет в больнице, врачи говорят, что могут пройти годы, прежде чем мужу станет лучше, если станет, и надежду, если она вообще существует, приходится черпать откуда придется — из того ужасного дня, к примеру, когда он поднял правую руку, положил ей на плечо, потом попытался провести рукой по ее груди, а потом заплакал.

Столько слез в этом месте — и теперь, когда он закрыл глаза, задремал и она знает, что он ее не увидит, их стало еще больше. Она вышла из палаты. Сняла перчатки, халат, маску. Торопливо двинулась к автомату перекусить на скорую руку, чтобы, когда он проснется, быть рядом. Вернувшись, снова надела халат. Маску. Перчатки. Ожидание. Он открыл глаза. На секунду выражение тревоги, потом он увидел ее.

На месте, как будто никуда не уходила.

— Можешь меня поцеловать? — спросила она. — Можешь меня поцеловать?

Она наклонилась, поднесла маску к его губам.

— Я люблю тебя, золотой мой, — сказала она и затем выпрямилась, почувствовав: что-то не так. Но что? Что это может быть? — Тебе холодно? — догадалась она.

Он посмотрел на нее.

— Тебе холодно?

Он шевельнул губами, еле заметно. Показалось — силился ответить. Она поднесла ухо к его рту.

Крупица надежды:

— Да, — сказал он.

20 июня Козларич вновь был в эфире радиостанции «МИР 106 FM».