Но Касим был один такой. Прочие особого доверия не внушали, начиная с того иракца, самого первого, кого некоторые из них увидели еще в Форт-Райли незадолго до отъезда, — генерала, прибывшего в Америку с визитом и не проявившего ровно никакого интереса к той выучке, что продемонстрировали ему солдаты. Они показали ему, как их научили входить в здание, — раз проделали все без сучка и задоринки, потом еще раз, а генерал только кутал руки в шинель, смотрел вниз на тающий снежок, играл с ним носками начищенных до блеска темно-бордовых туфель и произносил какие-то малозначащие слова о своей «искренней надежде» на то, что иракские и американские солдаты смогут хорошо взаимодействовать.
Пять месяцев спустя ничего подобного еще не наблюдалось. Теперь уже американцы смотрели, как проходят обучение иракские солдаты, и зрелище было жалкое: тридцать солдат иракской армии плюс двадцать человек из Национальной полиции не имели даже тех простых навыков, что американские солдаты получают при начальной подготовке. Форма у многих была не по размеру. Волосы нестриженые, нечесаные. Каски сидели криво. На запущенной, поросшей сорной травой территории иракской военной академии по соседству с Рустамией они, по идее, должны были упражняться в патрулировании на американский манер, и один солдат, который двигался назад, так удачно повернулся кругом, что въехал лицом в дерево. Теперь они, по идее, должны были отдыхать, стоя на одном колене, — прозвучала команда: «На колено!» — но один из них, явно слишком пожилой и толстый, чтобы быть хорошим солдатом, вместо этого лег на землю и начал от нечего делать рвать травинки.
— Неплохо, — сказал майор Роб Рамирес, наблюдавший за тренировкой по поручению Козларича, и, когда солдат, лежавший на земле, улыбнулся и помахал ему, Рамирес улыбнулся и помахал в ответ, но вполголоса заметил: — Когда мы уйдем, их раздолбают в два счета.
День был жаркий — сорок с лишним по Цельсию. Со всех градом лил пот, особенно с пожилого толстяка. В прошлом он был танкистом в армии Саддама, но сейчас, когда уровень безработицы в этой части Ирака превышал, как говорили, 50 процентов, он просто старался как мог продержаться в общей массе, которая вся состояла из тех, кто старался как мог продержаться. Несмотря на жару, они были рады, что их отобрали на этот курс подготовки. В комнатах, где они жили, работали кондиционеры. Можно было принять душ, воспользоваться уборной со сливом. Проведя здесь четыре недели, они должны были потом вернуться к своей обычной жизни в Багдаде, каким он стал после вторжения, и порой у них возникал вопрос, понимают ли американцы, во что превратилась теперь их жизнь. Перебои с электричеством. Нехватка оборудования, безденежье. Дефицит всего на свете, кроме угроз. «Нам страшно», — признался подполковник иракской армии Абдул Хайтам; понимают ли это американцы?
Перерыв кончился, иракцы встали и пошли по грунтовой дороге со своим неодинаковым оружием, но Хайтам задержался, чтобы задать Рамиресу вопрос.
— Если с нами что-нибудь случится, что случится с нашими семьями? — спросил он и потом объяснил: когда стало известно, что он работает с американцами, его имя во всеуслышание прозвучало в мечети, ему пригрозили убийством, и после того, как он с семьей укрылся у родственников, фанатики расправились с его домом.
— Даже фотоснимки детей, — сказал он о том, что увидел, когда смог ненадолго вернуться. — Искромсали ножом. Горло перерезали. Глаза выжгли. Уши отрезали.
Потом, сказал он, дом подожгли, и вот прошло уже три месяца — семья по-прежнему живет у родственников, а он в комнате при академии.
— Я жду визу в Америку, — сообщил Хайтам. — Потому что эту страну я ненавижу.
Он беспокойно смотрел на Рамиреса, в его взгляде читалась просьба о помощи, а Рамирес смотрел на него — на озабоченное лицо, на форму с пятнами пота, на мясистую грудь, на большие руки, на толстые пальцы и напоследок на блестящее кольцо с большим камнем на одном из пальцев. Это был камень, излюбленный людьми из Джаиш-аль-Махди, особенно боевиками.
«Кто этот человек?» — недоумевал Рамирес, и он решил сменить тему.
— О более приятном: обучение, по-моему, идет хорошо, — сказал он.
Хайтам вздохнул.
— Тридцать пять лет я строил этот дом шаг за шагом. Все покупал на собственные деньги, построил — и теперь потерял.
Он извинился и двинулся вдогонку за своими солдатами.
