Он перестал ходить по полу. Он точно рассчитал, как надо выбегать из комнаты. Со стола — на шкаф, со шкафа — на полку, с полки — на тумбочку и куда глаза глядят — за дверь! От постоянного страха у него брюзгливо исказилась морда, обвис правый ус. Он всегда был настороже и, если хозяйка брала его на руки, он сначала пытался вырваться и только потом, опомнившись, бушкался в грудь лбом и мурлыкал. Кисе он не давался, как клад. Теперь она часами не сводила с него глаз, когда он лежал на шкафу или на полке. Коту это начинало нравиться. Забравшись на недосягаемую высоту, все время, пока Киса смотрела на него, он принимал обольстительные позы. Ложился на спину так, чтобы был виден пушистый белый живот, закидывал голову или вытягивал перед собой лапы, как сфинкс, и мерцал длинными зелеными глазами. А когда Киса уходила из комнаты, свертывался попросту клубком.
Есть, как люди, Киса еще не умела. Ее кормили с ложки всякой дрянью — киселями, кашей, кислым молоком. Должно быть, ей было противно, и каждый раз она требовала:
— Пичитать стихи!
Бабка брала картонные книжки-раскладушки и начинала читать вслух. И хотя кот смотрел на Кису во все глаза, она слушала так внимательно, что не замечала его. А Захар Осипович по-прежнему так и не мог понять: кто же она?
В мучительных этих размышлениях он однажды забылся до того, что уснул на низенькой тумбочке под зеркалом. Этой минуты Киса ждала несколько месяцев. Она оттолкнула бабкину руку с ложкой каши, спрыгнула со стула, подошла к коту и погладила его по спинке. Спросонья Захар Осипович не понял, кто над ним склонился. Он сладко потянулся и, почувствовав запах молока, лизнул перепачканную кашей Кисину щеку.
— Любит, любит! Целовает. Пичитать стихи Захарику! — крикнула Киса и опять погладила кота.
Захар Осипович вздрогнул, открыл глаза и еще раз, теперь совсем бесстрашно, лизнул Кису. Кажется, она была человеком.
Багрицкий был тучен и одышлив. Косая челка, круто посоленная сединой, распадалась на лбу прядями. Черная куртка наподобие морского бушлата, расстегнутый ворот рубашки, короткая сильная шея, — настоящий морской волк. Хриплым, сорванным голосом он читал стихи в университетском коридоре. Мы слушали не дыша.
Романтика! Вот чего не хватало нам в этом унылом, прокуренном коридоре. Как в детстве, волшебство поэзии нахлынуло широкой волной, накрыло с головой, потащило, водорослями запахло, не махрой.
Все началось так просто. Поэт Коля Дементьев, наш студент, затащил Багрицкого в университет, кто-то попросил его почитать стихи, и он, не чинясь, стал читать.
Завороженная, я как стояла с потухшей папиросой во рту, так и осталась. А он кончил читать, заглянул мне под кепку и сказал:
— Женщина-забулдыга. Напросимся к ней в гости, Коля?
Коля хорошо знал меня. Багрицкий его озадачил, но стоит ли спорить? Он только поглядел с интересом — может, и правда забулдыга?
Мы сговорились встретиться в конце недели.
Мне недавно исполнилось восемнадцать лет, я была тиха и застенчива, Багрицкий угадал: мне всегда хотелось быть женщиной-забулдыгой, но все как-то не удавалось. Он придет и разочаруется. Пить и курить я, конечно, смогу, но как с ним разговаривать?
Кепка меня подвела. Кепка и папироса.
Два дня я бродила по Москве подавленная и задумчивая, бормотала про себя: «Навыворот летело счастье, навыворот, наоборот…» И ничего не могла придумать. Хоть бы он не пришел! Как было бы хорошо, если б он не пришел. На третий день я забрела на книжный развал у Китайгородской стены. Почтенный букинист в крупноклетчатых брюках, с седыми баками, будто выскочивший из иллюстраций Крукшенка к Диккенсу, торговал комплектами «Весов» и «Аполлона». Рядом с журнальными связками, на толстом французском словаре, свернувшись клубком, лежал большой и довольно упитанный уж.
Тут-то меня и осенило. Какая находка! Коля говорил, что у Багрицкого весь дом заставлен аквариумами, клетками с птицами. Я куплю этого гада. Багрицкий придет, займется ужом, ему будет интересно, а я помолчу.
— Почем уж? — смело спросила я.
Цена оказалась сходная. Букинист сделал из газеты фунтик, положил туда ужа.
— Снулый, — сказал он, — только вы не бойтесь, в тепле отойдет. Он бойкий. Будет виться фигурами, как корабельный канат. Жалко отдавать, но жена видеть его не может.
Дома я положила фунтик на обеденный стол. Уж раздвинул газету и пополз между чашками. Мама заломила руки и сказала:
— Только змеи нам и не хватало!
