— Опоздал ты тогда, Вася: дорого не время, дорога́ пора, — говорю. — У меня с Петей уже любовь была. Да и какое же сравнение! Петр Нилыч и в старости представительный — рост богатырский, волосы седые, вьющие, брови черные, карие глаза цвету не потеряли. А ты уж слишком вертлявый.
И снова спешим, как на пожар.
— Счастлива ты, Ксюша? — спрашивает Вася.
— Счастлива, — вздыхаю, — на старости лет одни остаемся — бобылями. Последний птенец из гнезда вон…
— Внучка, что ли?
— Наденька. Уходит с нашими быстроходными катерами на дальние реки… А старшие давным-давно разбежались…
— Не сумел около себя удержать Нилыч. А я бы все твои желания исполнял…
И вижу: нравится ему бежать со мной и что ребеночек на руках. Он-то сам бобыль, Василий Васильевич, жену давно схоронил, сын без вести на войне пропал.
— Желания мои… — говорю я Васе, — чтобы внучата под ногами барахтались, а Нилыч с кровати им указания давал. А взрослые мои дети сели бы за родительский щербатый стол рядышком… Да разве соберешь?
— А сколько их, детей да внуков?
Буду я для него считать-пересчитывать, сколько их по всей России развеяло.
— Жизнь моя долгая, незаметная, — говорю, — вроде много делов, да все мелочи. А все ж таки была кому-то нужна.
Так за разговором добежали мы до нашей заводской дамбы. Смеркается. Фары у машин зажглись, бегут навстречу. Тут у нас речушка, вроде фольговой ленточки, а в ней лиловая туча отражается. И зажженные фонари. И трамвай бежит, издали позванивает…
— Зайди, — говорю, — к Нилычу, чтоб не ждал меня. А я Нинке младенца отнесу.
Вася поглядел на меня долго-долго.
— Не люблю твоего Нилыча. Дутая репутация.
— Не болтай, чего не понимаешь. Зайдешь?
— А я бы все твои желания исполнял, — и туманно так вверх смотрит.
И что ж, заглянул. Исполнил мое желание.
— А у вас ворота скрипучи… — с ходу замечание сделал Нилычу.
— Тебя не ждал, а то б сала кусок подложил…
Нилыч у нас не очень-то ласков.
Это удивительно, как люди стареют по-разному. Соседка наша Ольга Ипатьева в старческий размазм впала, так и сказали доктора. Размазывается, прямо как манная каша, и одно твердит:
— Меня покоить должны.
А старик мой — по-другому. Как вышел на пенсию, поставил около кровати тумбочку, покрыл белой салфеткой, слева — немецкое лекарство дрись-ирпин, справа индейское трам-бам-мил, посередине — кувшин с морским грибом, ближе к изголовью — книжечка Бебеля «Женщина и социализм»…
Вася задиристый, все подмечает. Прошел по двору, подразнил в конуре собачку.
— У тебя, — говорит, — собачка лиха…
Это опять из песенки. Вася у нас в хоре ветеранов по субботам солист, проще сказать — запевала.
Петр Нилыч молча провел его через галдарейку в парадную комнату. А там на столе — толстая папка с золотыми буквами, в ней Нилыч держит всякие грамоты, письма заграничные и простые, вырезки из газет — все, что про него касалось, пока гремел.
— Скучаешь? — спрашивает Вася.
— Не скучаю, — говорит Нилыч, — а устал от безделья.
— Ты бы на общезаводской вечер пришел, побыл с людьми, все легче…
— Шумно. Утомляют меня собрания.
— Или к нам заглянул бы. В Совет ветеранов труда.
— Что мне там — в шашки играть? «Комарика» петь в хору, как он муху полюбил да и сдох?
Тоже ведь знает, чем уязвить. Оба ядовитые.
— А это что такое? — показывает Вася на стену за фикусом.
— Вымпел.
— Ага, вымпел? Нравишься ты себе, Петр Нилыч, вот что тебе скажу. Нужна была показуха, нужен был герой, по ком заводу равняться, вот и выдумали тебя.
Петр Нилыч рассердился.
— Ну вот что, — говорит, — ты меня не волнуй, мне лекарства срок принимать.
Да осторожненько подталкивает Васю к двери. А тот упирается.
— Погоди выпроваживать, — говорит, — я к тебе с хорошим пришел. Покажи семейный альбом.
И вот стали они смотреть, а у нас альбом, как у царской династии, за полвека набралось карточек — не сосчитать!
— Сколько же их, сыновей, у тебя?
— Пять сыновей, три дочки.
— Да еще с вами взрослая внучка?
— Она покамест не в счет…
— Это как же?
— Не заслужила еще.
— А ты только заслуженных считаешь? А они ведь все кровные твои. Позвал бы всех в гости, старуху порадовал… Сели бы они за родительский стол…
— Ты к чему ведешь? — Нилыч не любит загадок.
— К тому самому… Подумай, сколько тебе годков, Нилыч?
И со всеми этими намеками да экивоками подался Вася со двора. Оставил моего в расстройстве чувств.
Да еще у калитки повстречал Наденьку с чемоданом. Мать ее, Катя, на фронте погибла, врачом была в медсанбате. Мы с Нилычем сироту воспитали. Работает на верфях в монтажной бригаде, вечером в техникум бегает.
Комолов схватил ее за руку.
— До чего ж на бабку похожа. Тоже Аксинья?
— Надя. А вас как зовут?
— Меня — Вася.
Наденька фыркнула.
— Слыхала про вас. Бабушка рассказывала, что Василек к ней раньше деда сватался. Это вы, значит? Зря отступились. Может, в доме веселее было бы. Дед у нас очень скучный. Прямо истукан.
— А чего ж бабку бросаешь?
— Тише, — говорит Надя, — дед услышит, это пока от него тайна. — И опять свое: — Правда, правда, зря отступились. Мало что отказала! Любимую женщину надо завоевывать.
— Завоевывать?
— Обязательно!
