День был жаркий. Рексу захотелось пить. Он побежал наверх, вылакал всю воду из мисочки на кухне, по привычке заглянул в комнату и замер у порога.
Все диваны и кресла были заставлены деревянными стульями ножками вверх, как столы в той ночной забегаловке. Вид ощетинившейся комнаты потряс его. Он опустил голову и тихо вышел. Калитка по-прежнему была открыта, но Рекс к ней даже не подошел.
Он прилег на горячем песке около балкона. У нижних, как всегда, шла суета вокруг младенца. Из открытого окна донесся голос внучки:
— Опять этот Димка мешается под ногами! Я разлила кефир, и теперь нечем кормить малютку.
Кот, осклизаясь, выбежал на балкон, увидел Рекса, замер на секунду и смело пошел по ступенькам вниз.
Как он изменился, подумал Рекс. Он теперь не черный, а бурый, как Катина лиса. Это кошачья седина.
Со спокойствием отчаяния Димка подошел вплотную к псу и понюхал его лоб. Рекс встал и в порыве великодушия ткнулся носом в Димкину щеку. Щека пахла рыбой. Приятный, благородный запах. Они постояли друг против друга и, будто сговорившись, пошли рядом в глубь сада.
Хотите — верьте, хотите — нет, а я по ночам спать совсем перестала. Ворочаюсь с боку на бок, и сон нейдет, и мысли мучают, а если и задремлю, вдруг меня как набатный колокол пробуждает. Где горит? Куда бежать? Все тихо, только сердце колотится. Петр Нилыч ворчит:
— Чужая беда с ума свела, по своей тужить некому.
А того в толк не возьмет, что свое с чужим так перемешалось, что и концов не видно. Заглянула я в церковь и слышу…
Плачут младенцы.
Жиденько колокол звонит, и плачут младенцы, холодно им. В притворе сумрачно, поп бормочет, дьякон кадилом машет, и плачут младенцы, в голос закатываются. Смотрю на них, морщусь и сама чуть не в слезы. А рядом сватья Гусарова, Анна, в черном полушалке стоит столбом, на руках держит Лешу. Ну, думаю, не будет этого! Поглядела туда-сюда, хвать у нее из рук внука — и бежать. Выскочила на паперть — день ясный, весенний! Перед церковью толпа военных: курсанты осматривают памятники старины. Курсовод объясняет и сам удивляется:
— Звонница стоит с Ивана Грозного!
А позади пристроился к курсантам Комолов Вася. Любознательный такой старичок, из паровозного цеха, старинный мой знакомый. Вот уж — на тихого бог наведет, прыткий сам набежит. Сунула ему Лешу:
— Прячься!
Спасибо, сразу понял. Шмыг за колонну — и нету его. И вовремя. Сватья Гусарова бежит, за ней прихожанки — верующие старушки. Окружили меня. Гусарова схватила меня за плечо.
— Где внук? Куда схоронила? Младенец недоношенный, того гляди преставится некрещеный.
— В купели вашей ледяной он преставится!
Тут и поп выбежал, пальто натягивает на ходу.
— Стыдно, — говорит, — старый человек, а учинили бесчинство во храме.
— А малютку недоношенного в холодную воду — не бесчинство? — И к курсантам: — Спасайте младенчика!
Горой за меня встали. Струхнул батюшка:
— Если младенец недужен, придется отложить. Поскольку общественность настаивает.
А Вася Комолов встал за колонной и что делать с младенцем не знает.
— Не плачь, — говорит, — нечего плакать.
Тут к нему сержант милиции.
— Данный ребенок является вашим сыном? — спрашивает. И — под козырек.
— Внуком моим является!
— Похоже, — признал сержант. — Габариты фамильные.
И вот побежали мы с Василием Васильевичем. Безоглядно. Ребенок слабенький, часы кормления пропущены. Поглядеть со стороны — смешно. Меня-то вы знаете: птичка-невеличка, лицо — как печеное яблочко. Волосы, правда, мало поседели, да коса уж не та, на затылке вроде орешек пришпилен, и переднего зуба нет. Старший сын меня, бывало, утешает:
— У тебя улыбка добрая стала.
— А по-моему, просто глупая, — отвечаю.
Вася Комолов тоже пенсионный возраст давно переступил. Прижал белый сверточек к груди, острой бородкой щекотит детское личико да подмигивает мне голубыми глазками. Ему весело…
А поселок наш заводской, при верфях, — больше большого города. Не то мы бежим, не то на нас улица набегает. Девчонки названивают в телефонах-автоматах. Лоточницы с пирожками на перекрестках. Пьяные у забегаловок. Грузовые такси шифоньеры развозят из мебельного. За углом посуду сдают в ларек, торгуются…
— Сержант признал, — на ходу говорит Вася.
— Что признал?
— Сходство родственное. Это чей же у тебя?
— Нинку мою помнишь? Ее сынок.
Он на меня поглядел искоса да и брякнул:
— Мог у нас с тобой, Ксюша, быть внук общий.
— Как это общий?
— Твой да мой… Были бы дети — был бы и внук.
— Вспомнила бабушка, — говорю, — девичьи посиделки! Кепку поправь! Лихой какой…
Старая у него эта песня. Знакомы мы с ним лет сорок, сватался ко мне еще прежде Петра Нилыча. Он и сейчас кепку поправил и снова:
— Кабы ты мне тогда не отказала…
Мне и слушать-то смешно. Подбежала к табачному киоску. «Прибой» курю с сорок третьего, как «похоронку» получили на Катю. И пока прикуривала, хотелось мне подразнить Васю.
