Был август, но из-за дождей трава на бульваре стояла высокая и зеленая, только слабая, на ветру она никла к земле. Весь год из Москвы вывозили детей, а на всех скамейках сидели матери с малютками. По-стариковски важные, грудные беззубые младенцы в колясках, стремительные двухлетние, полуторагодовалые, готовые идти, убыстряя шаг, скорее, скорее, покуда не свалятся.
На здании ЦК партии, еще осенью поврежденном бомбой, запрятанном сейчас в светло-желтые леса, работали каменщики. Если смотришь снизу — широкие коротконогие прочные фигуры в синих комбинезонах.
Его зеленый лыжный костюм запачкан глиной, валяется в ящике. Костюм надо выстирать. Что бы ни было, его надо выстирать. Если его выстирать, будет лучше. Пусть я торгуюсь с судьбой, только так будет лучше.
Краснощекие зенитчицы, щелкая подсолнухи, прошли за аэростатом. У аэростата мягкие, еще не надутые уши болтаются, как у доброго слона. В арке желтого дома искривленное низкорослое дерево с широкой по-японски кроной на фоне кирпичной стены. Старик в теплом, наглухо застегнутом пальто играет на скрипке. Шапка на земле поблескивает затертым серебром, медью. Сто лет не видела уличных музыкантов. Кажется, сто лет и города не видала.
Бульвар круто спускался вниз, к площади Ногина. Из дверей Наркомтяжа валили толпы, расползались к трамвайным остановкам. Мужчины в ватниках, мужчины в галстуках, небритые, в многодневной щетине и гладкие, как бело-розовая пастила, пришибленные и нахальные, лохматые и лысые бронированные приезжие инженеры, бронированные москвичи.
В глубокой котловине Солянки старинное здание Воспитательного дома, потом тут был Дворец труда, потом — Артиллерийская академия. Я родилась в этом доме. Странно представить, что однажды на рассвете, в узкой длинной комнате с окнами на Москву-реку… Странно представить, что маме было восемнадцать лет. В марте, когда он приезжал за зенитками, мы заблудились, где-то рядом, в затемненных дворах, шли, обнявшись как пьяные, и пели: «Тучи над городом встали…»
Вверх — по незнакомому горбатому переулку. Новенькая белая школа, качаются на ветру тонкие, видно только перед войной высаженные, американские клены. Помнится, тут была Хитровка. Мальчики, посадившие эти деревья, — футбольные болельщики, радиолюбители, завсегдатаи парковых танцулек — рассыпались сейчас от Беломорска до Новороссийска. Мальчики ходят в шинелях, не успевают бриться, видят страшные сны. Все выше, выше в гору. Вдали открылся крутой поворот асфальтовой дороги, обсаженной пирамидальными тополями. Среди Москвы кусок Крымского шоссе. Вот так мы ехали из Гурзуфа в Ялту поздней осенью. Море то исчезало, то открывалось за крутыми поворотами, и глухое небо с частыми звездами опрокидывалось, ухало в блестящую черную воду. Мы замерзли в машине, пили кислое вино прямо из бутылки, ели татарский сыр, пахнувший чувяками и петрушкой, смеялись. Больше этого не будет.
Витрина магазина завалена тяжелыми мешками с песком. На мешках — двое. Девчонка болтает ногами в полосатых сандалетах. Военный разложил газету, кормит девчонку крутой пшенной кашей, нарезанной кусками. Заглядывает в глаза, гладит по руке…
Через Яузский бульвар — на Воронцово поле. Знакомые места. Там впереди Музей восточных культур. Перед войной было хожено. Он все возвращался к китайской картине: «Триста детей веселятся и радуются». Длинный ярко-синий свиток — розовые младенцы в море.
Тихая пустынная улица Воронцово поле, направо научный институт, налево институт. Бюсты бородатых ученых в палисадниках, длинные, тяжеловесные заповеди поблескивают медью на стенах. Как он любил громоздкие, тяжелые обороты речи! Я лежала с книгой, он читал за столом и все мешал мне, все — вслух: «Только то охранительно, что движется вперед, только то прогрессивно, что не отрывается от прошедшего». Запомнилось, а откуда, не знаю.
Густой белый пар стелется по асфальту, как облака в горах. Прачечная в подвале. Противный запах жевеля и соды, прелесть плотной теплой сырости, проходящей по ногам. И из подвала надо всем, на всю улицу, торжественная, страшная фуга Баха. Постою, послушаю. Может, только и надо мне было? Может, понесет, подхватит, потащит, вытащит? Если бы оторваться от себя, если бы не думать, если бы поверить. Просто поверить, что жив.
Все кончилось. Голос из черной тарелки: «Мы передавали… А теперь послушайте репортаж о фашистских зверствах…»
Бежать, бежать отсюда! Куда глаза глядят. Вон там, внизу, мост, зеленый откос Яузы. Это быстро, если спуститься через пустырь по крутому склону. Будет трудно по битому кирпичу, по стеклам, по бревнам. Если будет трудно, будет легко.
