Бегу, а глаза сами смотрят — люблю нашу слободу в вечерний час! Остролистые клены, еще молоденькие… Ремесленники возвращаются из бани — песни поют. Цыганка-гадалка меня догоняет — только не может догнать, плюнула и пошла прочь… Комендантский патруль шагает… Я побежала к стоянке такси. Народу не так-то много, а все больше выпивши.
— Кто последний? — спрашиваю.
А парень, такой с виду бравый, только глаза у него от винища стоячие, отзывается:
— При советской власти нету последних! Пр-р-рошу не оскорблять!
Что ты скажешь… за меня другой вступился, тот, что сзади встал. Этот вовсе на ногах не держится.
— Прошу вас, мадам! Даме — первое место!
С ним — в драку! Машина подкатила. Шофер видит пьяных — и ходу. А у меня земля под ногами горит: Нилыч ввек не простит, если опоздаю. У пьяных же спор завязался:
— Человек человеку — волк!
— Врешь! Человек человеку — собака!
Разве ж это молодежь?! Я, конечно, в спор вмешалась.
— Человек человеку — друг, — говорю. — Друг и брат.
Не слушают. Куда там — сцепились.
Кое-как добралась до дому. Глянула на окна — схватилась за сердце. Всюду свет. Неужели воры? У калитки знакомая машина.
— Ох, и не вовремя ж вы! — кричит Боря.
— Опоздала?
— Нет, рановато, Аксинья Ильинична.
Я — бегом по двору. Распахнула дверь — глазам не верю: во всю галдарейку расставлены столы, покрыты белыми скатертями. И цветы, и бутылки, и приборы… А самое главное — накрывают Зиночка и Машенька! Невестки мои.
В дверях Леня и Сеня стоят, покуривают. А Колюшка, младший мой, богатырь, геолог бородатый, несет миску с винегретом. Я на него набежала, потянулась поцеловать и стою перед ним на мысочках.
— Мамочка! Спасибо тебе — собрала…
Все меня окружили, целуют. И внучат полный дом — бегут с вилками, с рюмками, с ножами. А Наденька топает ногой:
— Что ж ты, бабушка, всю музыку испортила! Мы еще ничего не успели…
Ну, думаю, не гуляла ни в рождество, ни в масленицу, а привел бог — в великий пост. Я кого за плечи, кого за уши схвачу и всем в глаза гляжу да не могу наглядеться. И вдруг вспомнила:
— Очки Нилычу!
Заметалась по комнате. А они в книжке Бебеля заложены. Я кричу детям:
— Я в секунд, сейчас, что тут за расстояние…
— Что вы ему — девочка на побегушках? — это Машенька сказала, решительная такая, кого хошь локтями растолкает.
А Колюшка деликатно так замечает:
— Мы ведь, мама, по сути дела, на денек собрались. Только с самолета — к отцу опоздали, дай хоть на тебя поглядеть.
— Лучше подите причешитесь, — говорит Зина, — как вас сыновья раскосматили…
— Правда ваша, — говорю им, — что-то сердце у меня прихватило, бегать-то сейчас ни к чему.
И вот стою перед зеркалом, орешек свой на затылке закалываю шпильками — головка гладенькая, перышки рябеньки. А в голове — мираж. Разве такое бывает?! Это все Наденька устроила — сама уезжает, так всех собрала.
Надела старинное платье с баской, с гипюровой вставкой. В таких-то платьях, бывало, с Васей Комоловым на маевках пела. Лица-то не переменишь. Ну, да ладно: хоть дурно, да фигурно. Время меня не сгорбило, это порода такая. Наша деревня под Уренью почти вся была староверская, и я всегда замечала: староверские старухи ужас какие прямые.
Дом ходуном ходит, а я не спешу. На кровати разложила я кофту вязаную. Леня ее привез из Праги. И мамину шаль старинную — шань-жань, из фиолетового в зеленый переливается. Никак не решусь, что выбрать. То на себя взгляну в зеркало, то на кровать. Взялась было за кофту, да бросила. К чему эти моды? Мне старинное больше к лицу.
И слышу: шуму прибавилось. Ах, это Нилыч домой вернулся. В щелку поглядела — господи! Впереди Вася заметно под мухой, позади Бубрик с парторгом. И, точно туча, Петр Нилыч в дверь ко мне.
— Вот радость у нас! — лепечу. — Гости дорогие!
— Без очков не вижу, — говорит. — Что это ты, как молоденькая вырядилась?
Что ему ответить?
— Это ты верно сказал, грех в мои годы о нарядах думать. Только… Захотели нас дети порадовать, устроили семейный праздник, так и я их срамить не должна… Это уж обстоятельства, Нилыч. Слышь, об-стоя-тель-ства… И — концы!
Накинула шаль на плечи да и поплыла мимо него на галдарейку. В дверях с Зиночкой встретилась, та несет блюдо с кулебякой.
— Как у вас? — шепчу. — Сладилось или не сладилось?
По лицу-то вижу, что и ответа не нужно. Она и не ответила, только поцеловала.
— Спасибо вам за все.
— И ладно. Склеенный горшок два века живет.
На галдарейке все уже за столом рассаживаются. Шумно, весело…
Вася Комолов распоряжается вином. Меня увидел — ручкой махнул. И тут-то меня осенило! Исполнил мое желание! Однако виду я не показала — села рядом с Нилычем, как положено.
Только угомонились, встал Колюшка с бокалом:
— Первый тост за мамашу.
И началось! Сколько было говорено, до смерти не переберешь.
Встал и мой Нилыч. Он, конечно, чуточку обескуражился, а с другой стороны поглядеть: все-таки в дом почет, не из дому.
Среди шума и гама слышу — посуда на пол летит. Это Наденька ко мне потянулась да разбила тарелку.
— Бабушка, я про тебя в сочинение вставила, и ничего — учитель не вычеркнул.
