Иногда в дом приезжали подруги дочери с лесозаготовок, загорелые, с пропылившимися волосами, одеревеневшими пальцами, иногда появлялись военные с письмами от мужа. Их укладывали ночевать в столовой. Люди были усталые, грязные, озабоченные. Но кота замечали все. Девушки гладили его по спинке, чесали за ушком, военные привязывали к веревке пробку, играли с ним. Один безногий с костылем все забрасывал в угол скомканную бумажку, любовался, как кот терзает ее зубами, подбрасывает лапкой. Дочь сидела невеселая, поглядывала на костыль.
— Еще поживем. Не сомневайся, — сказал безногий.
Чужие люди приносили с собой новые запахи. Рыбный запах ворвани от сапог, запах сена от плащ-палаток, ватники пахли душным слащавым запахом дезинфекции, вещевые мешки отдавали бараньей шерстью и черным хлебом. Захар Осипович обстоятельно принюхивался к чужим вещам, и его охватывала жажда необычайных приключений. Он выбегал во двор. Московские коты-торопыги мчались к помойке, в беспросветной тьме люди спотыкались, проклинали затемнение, Гитлера, лужи и спешили домой. Крадучись вдоль стены, кот выходил за ворота. Витрины магазинов были доверху закрыты тяжелыми мешками с песком. Он взбирался на них и долго смотрел, как плавают в черном небе огромные серые рыбы. Коту становилось страшно, он возвращался домой.
Без гостей в квартире было очень тихо. Хозяйка сажала кота на колени. Укутавшись в одну шаль, она вязала нескончаемую другую, изредка почесывала Захару лобик крючком. Дочь работала за столом. Там горела настольная лампа, и было приятно развалиться под ней на бумагах. Дочь играла с ним карандашом, щекотала пушистый живот, а потом пересаживала на пианино и зажигала вторую лампу, чтобы коту было теплее. Ночью приходил хозяин с работы, спрашивал:
— Захара кормили?
И, не раздеваясь, шел на кухню за консервным ножом. В доме было так холодно, что коту казалось, что все об него грелись.
Летом дочь перестала уходить из дому. Целыми днями сидела у окна и возилась с какими-то тряпками. А в городе начали греметь салюты, все повеселели. По вечерам из окна было видно, как сыпались зеленые и красные звезды с изогнутых стеблей, широкие молочные лучи утюжили небо. Когда дочь подбегала к окну, живот ее подпрыгивал, она задыхалась. Однажды рано утром хозяин увез ее, и она не вернулась ночевать.
А дня через два появился ее муж, в линялой гимнастерке, очкастый, с обугленным загаром лицом. Целый день он не отходил от телефона, сердился, вытирал мокрый лоб, а потом вдруг обрадовался, расцеловал хозяйку и убежал.
Вернулся он поздно ночью, пахло от него водкой и луком. Он повалился на ковер, схватил кота за лапы и положил рядом с собой.
— Захарик, я люблю тебя, — сказал он, — проси у меня, чего хочешь.
Кот хотел вырваться, но муж не пускал его и целовал прямо в лохматый живот. Захар понял, что этот человек, как и все остальные, знает, что он главное лицо в доме, только огрубел, не умеет выражать свои чувства. Царапаться кот не стал, зашипел, кровожадно приподняв верхнюю губу. Муж ткнулся носом в розовую пасть, пришлось вырвать лапу и сбить с него очки. Так они лежали на ковре, пока коту не надоело. А на другой день муж привез в дом синюю клеенчатую коляску. Над коляской был навес, и кот догадался, что после вчерашней игры ему подарили домик. Свернувшись клубком на кружевной наволочке, он задремал, но хозяйка схватила его за шиворот и бросила на пол. До сих пор с ним так не обращались. Захар Осипович обиделся и ушел на кухню.
А еще через несколько дней приехала дочь. В руках у нее было туго свернутое стеганое одеяло, она похудела, говорила много и быстро и даже не глянула на кота. Все столпились около свертка, Захар Осипович прыгнул на шкаф, чтобы разглядеть сверху, что привезли. В одеяле в белых кружевных тряпках лежал ребенок. Лицо у него было круглое и такое важное, как будто он давно-разучился улыбаться. Стали разворачивать одеяло, и Захар Осипович увидел тощие, жалкие, голые ножки. Не было на них ни шерстинки, ни волоска. От отвращения и от пыли, слежавшейся на шкафу, кот фыркнул, никто этого не заметил.
В одну минуту в доме все переменилось. Беспорядок и суета овладели людьми и вещами. На тумбочке — кипа распашонок, на туалете — пузырьки с противным вазелиновым маслом, коробки с тальком, пачки ваты. На кухне стало темно и сыро от пеленок. Муж хохочет, катает коляску по всей квартире…
Утром он уехал, но в доме не стало спокойнее.
Девочку назвали Ксенией, Кисой. Когда ее окликали, на зов прибегал Захар Осипович. От него отмахивались. В доме стало так тревожно, как будто под полом скреблась мышь. Захар Осипович не ел мышей. Он ловил их, потому что уставал от ожидания: вот-вот мелькнет она, промчится, нарушит покой и оцепенение. Причину тревоги надо уничтожать.
И хотя для всех в доме событие совершилось, кот все еще ожидал его. Он мог бы жить в прежнем покое и тишине на кухне или в столовой, но боялся пропустить какую-то важную минуту и оставался в детской комнате. Сидя под зеркалом на тумбе, он часами глядел в колыбель и ждал.
