– Дома, вечер, все как раньше.
– Новый день, в классе все то же (несколько человек с печальными лицами выражают сочувствие), аналогично в коридоре (троица ходит гордо, принимая соболезнования кивками и взмахами рук) и на пригородной улочке.
– Ребята стоят к Глисту спиной, смеются, разговаривают, отлично проводят время.
– Дома, вечер, все как раньше.
– Новый день, тот же класс (троица постоянно слышит слова сочувствия, на задних рядах многолюдно, парты стоят плотно; один из учеников роняет записку под парту Шэрон, но та не замечает ее, а Валентина замечает и прижимает записку ногой), дальше сцена в коридоре (ребята останавливаются, их обнимают и хлопают по плечу), потом опять пригородная улочка.
– Глиста избивают пластиковыми игровыми битами.
– Дома, вечер, все как раньше.
Сцены идут одна за другой, замыкаются в петлю, кадры ускоряются, набирают темп. Мы боимся, что это никогда не закончится, и у нас потихоньку оформляется мысль: а что, если все герои находятся в личном аду, даже если не осознают этого?
Затем шаблон, пусть и всего на миг, ломается…
ИНТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА, КЛАСС – ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ДНЯ
Камера смотрит на дверь класса изнутри. Это вид не с точки зрения Глиста, а с нашей. Мы как будто остались с ним на ночь, как будто остаемся каждую ночь, чтобы убедиться, что он покорился, что он все еще здесь. Мы делаем с Глистом то же, что и троица друзей. Мы соучастники.
Дверь открывается. Входят остальные.
Глист сидит на своем месте, на символах. Может, он возвращается спать в подсобку, а может, так и сидит вечно на рисунке.
Кожа вся в синяках и царапинах. Он устало поднимает голову.
Маска на его шее больше не болтается. Резиновые складки, которые когда-то почти комично трепыхались у подбородка, будто срослись с кожей. Между маской и шеей Глиста больше нет резких линий и жестких границ.
Если подростки это и видят, то никак не реагируют. Они окружают Глиста и садятся рядом.
Рюкзака в этот раз ни у кого нет.
Валентина извлекает из кармана пачку сигарет. Карсон достает зажигалку и протягивает ее Валентине.
Глист остается сидеть на своем месте с символами.
Валентина прикуривает, заправски затягивается, кашляет на выдохе и хихикает.
Без предупреждения она тушит сигарету о плечо Глиста.
Он визжит от боли – чертовски страшно визжит. Медленно поднимается на ноги и отступает в ставший уже родным угол.
Подростки тоже встают и снова полуокружают Глиста.
Карсон прикуривает сигарету, не кашляя, и тушит ее о живот Глиста.
Клео следует его примеру и прожигает грудь Глиста, пока тот пытается прикрыться.
Когда кто-то тушит сигарету, остальные прикуривают заново. Они тушат сигареты обо все части тела Глиста.
Крики и плач затихают, как будто стрелки часов прямо перед тем, как остановиться. Глист больше не защищается от подлых атак бычками.
В классе дым стоит коромыслом. Троица кашляет, хрипит, хрюкает и продолжает обжигать Глиста. Сцена невероятно долгая и муторная: если первые ожоги вызывали шок и волнение, то теперь мы не знаем, чего ждать и сколько придется терпеть. Но пачка сигарет наконец пустеет.
Трое выходят из задымленного класса.
Глист, как и положено, остается. Он весь в красных рубцах, свидетельствах жестокости. Пол у его ног усыпан окурками.
Глист выходит из своего угла, конечности трясутся. Он осматривает руки, ноги и туловище. Прикрывает ладонями глаза и дрожит. Затем выгибает спину, поднимает голову к потолку, словно волк, воющий на луну.
Глист поворачивается лицом к доске и пишет на ней мелом.
Он знает все, что здесь написано: и то, что было, и то, что будет.
Глист читает, позволяет себе читать. Мы следим за текстом, вместе с ним вращая головой. Он останавливается где-то посередине, смотрит на свою левую руку, а затем размазывает и стирает текст на доске.
Под конец ладони Глиста белы от мела. Он съеживается и, шаркая, уходит в подсобку, с виноватым видом закрывает дверь.
Он знает, что его поступок повлечет последствия.
И что гораздо хуже, наказание будет произвольным. Он не может сделать ничего, чтобы остановить или изменить грядущее.
Большинство порезов и синяков были настоящими. Гример Мелани сказала, что я, должно быть, легко получаю синяки, и ткнула меня пальцем в плечо, чтобы это проверить.
– Синяка нет, – говорит.
– Ага. Но рука завтра отвалится.
Мэл и Карсон нанесли мне несколько фальшивых порезов и отметин. Затем – грим на лицо и шею. А когда я уже был готов, выяснилось, что никто не взял на съемки пачку сигарет.
Упс.
Каждый переводил стрелки на другого, мы словно оказались в каком-то фарсе в духе загадки запертой комнаты. Когда гомон немного поутих, я попытался разрядить обстановку, глухо сказав через маску: «Курите то, что есть». И мне кажется, смеха было больше, чем хмурых лиц. Ну или просто память милосердна.
