– Наверное, я слишком сильно похудел для этой роли, – говорю я. – Это ад – быть пятидесятилетним подростком.
– Худел строго под присмотром врача, надеюсь, – говорит Жанель.
– Не. Врачи злятся и очень расстраиваются, когда я не могу предъявить полис.
– Если это не шутка, – отвечает она, – не уходи сразу, я дам тебе контакт человека, который помогает начинающим актерам с медстраховкой.
– Так я новичок или развивающийся?
– И то и другое, очевидно.
– Туше.
– Наверное, вопрос глупый, – говорит она, – но чешуйки – это же что-то типа татуировок, да?
Я отвечаю утвердительно, не говоря при этом «да»:
– Изначально они скрывали след от ожога, а потом мне понравилось, как это выглядит, и теперь они закрывают еще и шрамы от прыщей.
Чешуя украшает мою грудь, да и вообще торс, и часть бедер, так что я на четверть монстр и только на три оставшихся четверти человек. Перепроверять не советую.
– Но теперь я жалею об этом, – добавляю я.
Не знаю, заметил ли кто-нибудь из присутствующих, насколько честно я ответил на вопрос, избежав главной правды. Но слушайте, я же не могу выдать все на-гора. Порой для этого нужно потрудиться, заслужить знание.
Учитывая слухи о том, что в смерти Клео виноват я, и о том, что я лишился мизинца во время съемок, широкой публике не надо видеть эти чешуйки. Столько вопросов и тайн в одной моей фигуре – да они рехнутся от невозможности сложить два и два. Встревожатся, потом рехнутся. Будут говорить, что человек, прошедший через подобное, никогда не решится делать себе чешую, начнут придумывать, что меня к этому подтолкнуло… «Эй, тут не сходится что-то», – будут они судачить. Потому что это я.
– Шикарная работа, – говорит тем временем Жанель. – Выглядит как настоящая чешуя. Маленькие, твердые, ребристые чешуйки. Цвет и тени выглядят очень реалистично, почти объемно. Кто твой мастер?
Я называю вымышленное имя и город, где никогда не был. Флер загадочности, помните?
Жанель хочет попросить потрогать одну из чешуек (почему бы и нет, это же ожог от сигареты?), желая ощупать неровности и выступы. Но у нее тоже есть татуировки, и она знает, что по этикету нельзя просить трогать чужие тату.
Сперва я надеваю резиновую шапочку, и ее фиксируют по линии роста волос. Я шучу, что, если потеряю хоть один свой роскошный локон, это будет ад.
– А в аду – парик, – отвечает Жанель.
Работа кипит, и в студии снова воцаряется беззаботное настроение. Мне нравятся Жанель и другие гримеры Feral FX. В отличие от большинства голливудцев, они не гонятся за ветром, не придумывают, как выжать из меня побольше. Не спрашивают, видел ли я актера X или режиссера Y. Они задают простые вопросы обо мне, на которые легко ответить. Я тоже задаю им вопросы. Светская беседа налажена. Мы болтаем о музыке и концертах, на которых бывали.
Но пора погружать меня в силикон. Они напоминают, что я не смогу видеть и разговаривать около полутора часов. Говорят, чтобы поднимал руку, если трудно дышать, и две, если вот-вот сойду с ума. Один из гримеров дает мне блокнот без обложки размером с ладонь и зеленый маркер, чтобы я мог написать «чешется поясница» или «бездна никогда не моргает и всегда голодна».
Жанель и два ассистента быстро покрывают мои голову и грудь слоем вазелина, и теперь я совсем хлюпкий. Затем они наносят первый слой силикона из трех. Жанель придает форму и лепит вокруг ноздрей – странное ощущение, я борюсь с желанием потереть нос тыльной стороной ладони. Но каждый раз дискомфорт проходит довольно быстро, плюс гримеры мастерски отвлекают вопросами, на которые не нужно толком отвечать, достаточно рыкнуть или показать палец вверх. Они рассказывают, что сейчас происходит и что будет дальше. Но смущают тяжесть и давление в области глаз, когда они наносят силикон. Ненавижу, когда глаза трогают. Но справлюсь, ладно уж.
Силикон не теплый и не холодный. Бо́льшую часть времени мне на удивление комфортно. Свет проникает сквозь аппликаторы и веки, так что во мрак я тоже не погружен. Наносятся второй и третий слои, силикон застывает, облегает горло, давит на глаза, и свет (или ощущение света под закрытыми веками) тускнеет.
Я не теряю над собой контроль только благодаря болтовне и записям в блокноте. Жанель хвалит мой неразборчивый, размашистый почерк. Я шучу в ответ: «Но я же не врач».
Когда поверх силикона накладывают гипс, наступает полная темнота. Голова, шея и плечи болят от нагрузки, и я сосредоточенно дышу носом, не думая, насколько малы эти дыхательные отверстия. Гипс пахнет теплом и сыростью, как должен пахнуть пышущий жизнью класс. А не то мертвое уродище, где я провел несколько недель.
