— С ней было так, — неторопливо начал Ходжа. — Насреддина пригласили на званый обед. Он надел поношенное платье, и никто не обратил на него внимания. Тогда он побежал домой, облачился в роскошные одежды и вернулся. Насреддина почтительно встретили, усадили за почётный стол. Хозяин принялся его угощать: «Пожалуйста, Ходжа, отведайте!» Насреддин стал подтягивать шубу к блюду и приговаривать: «Прошу, шубейка!» — «Что ты делаешь, Ходжа?» — удивились гости. «Раз почёт шубе, то пусть она и кушает!» Вот как было, почтенные!
Лысый ехидно заметил:
— Ты рассказываешь так, будто сам был на том пиру.
На него зашумели и попросили Насреддина рассказать ещё. И вот что поведал старик о случаях, которые произошли с ним.
— У друга Ходжи было две жены. И он при встречах очень красочно описывал, какой у двух цветков разный аромат. Раззадоренный Ходжа взял и себе вторую жену. В брачную ночь он захотел разделить с ней ложе. Она прогнала его: «Не мешай мне спать, иди к первой жене!» Он и отправился к первой. «Тебе здесь нет места! — сказала та. — Если ты взял вторую жену, то и ступай к ней!» Ходже ничего не осталось, как пойти в ближнюю мечеть, чтобы хоть там найти покой. Когда он попытался заснуть, то услышал за свой спиной покашливание. С удивлением обернулся. И что же? Оказывается, это был не кто иной, как его добрый друг. «Вах, почему ты здесь?» — спросил он друга. «Мои жёны не подпускают меня к себе. Это длится уже много недель». — «Но зачем ты рассказывал, как прекрасно жить с двумя жёнами?» Пристыженный приятель сознался: «Я чувствовал себя таким одиноким в мечети и захотел, чтобы рядом был ты».
— А вот ещё быль про шерстяную бороду, — возгласил Насреддин. — Однажды Ходжа торговал тканями. Пришла к нему женщина, чтобы купить материю для накидки своему мужу. Ходжа предложил ей хорошую ткань. Женщина спросила: «Ты можешь поклясться, что эта материя из чистой шерсти?» «Конечно, — ответил Ходжа, — клянусь всеми пророками, что вот это, — тут он погладил свою длинную бороду, — не из чего другого, а только из чистой шерсти!»
Хохот стоял неописуемый. Как всегда, привлечённые смехом, в харчевню набились посетители. Насреддин рассказывал всё новые и новые истории о собственных приключениях.
Когда друзья покидали Лар, их провожал едва ли не весь город. Хурджины Насреддина раздулись от подарков. Его ослик покряхтывал, бросая на хозяина укоризненные взгляды, словно хотел сказать: «Видишь, чем оборачивается веселье! Смеялся ты, а страдаю я!» Великан Таусен тоже провожал их и сказал, что он из Ормуза, а сюда приехал, чтобы схватиться с местным пехлеваном.
— Я скоро вернусь в Ормуз! — заявил он, выпячивая широченную грудь. — Только схватку выиграю. Будьте моими гостями. В Ормузе у любого спросите, где дом пехлевана Таусена.
За городом на развилке дорог Ходжа остановил ослика, отдал один хурджин Афанасию и показал на запад, где за солончаками виднелось море. По нему ходили крутые белопенные волны.
— Я всегда боялся моря, — признался вдруг он. — А ты хочешь в Индию плыть на судне.
— Но другого пути нет.
— Послушай, зачем тебе эта далёкая страна? Чем плоха Персия? Поедем лучше в Багдад!
— Но мне туда не нужно.
— Жаль. Прощай, друг!
— Как — прощай? Ты покидаешь меня?
— Приходится. Мне нужно в Багдад. Я привык путешествовать по суше. Мне хорошо в степи, но плохо в море.
Афанасий взмолился:
— Проводи меня до Ормуза. А оттуда, так и быть, отправляйся в Багдад! Ну что тебе стоит, Ходжа!
— Нет, — твёрдо произнёс старик. — Решений своих менять не стоит. Тебе нужно в Индию, а мне... Прощай, не знаю, встретимся ли мы ещё. Мы славно провели время. Но всему приходит конец. Даже счастью. Прощай! — С этими словами старик повернул ослика и погнал его по дороге на Шираз.
Хоробрит даже не подозревал, что может плакать, подобного с ним никогда не случалось. А тут слёзы выступили на глазах, так ему стало грустно и жаль расставаться с весёлым и лукавым стариком. У него мелькнула мысль бросить всё, догнать мудрого хитреца и странствовать вместе по пыльным дорогам, ни о чём не заботясь, встречая в степи восходы и провожая закаты, ведя неспешные беседы, смеясь над остротами, беспечно коротая время, зная, что тебе ничего не нужно от жизни, кроме куска хлеба и охапки травы для ночлега. Он колебался, следя за одинокой фигуркой на семенящем ослике. Ходжа Насреддин вдруг обернулся, взмахнул прощально рукой, вместе с ветром до Хоробрита донеслось:
— Проща-ай! Жизнь — это дорога-а!
— И-a, и-а! — прокричал ослик.
Орлик ответил им грустным ржанием. Нет, мгновенное острое желание не преодолело того, что вросло в душу, что можно было вырвать лишь вместе с жизнью. Когда Ходжа Насреддин скрылся в сиреневом мареве, Хоробрит повернул Орлика на дорогу в Ормуз. Он опять остался один.
