Он уселся на Серого. К нему подошёл мокрый ростовщик, сказал, шаря в разбухшем кошеле:
— Назови своё имя, чтобы я упомянул его в благодарственной молитве.
— Моё имя, почтеннейший, тебе ничего не прибавит, а лишь отнимет. Поэтому оно тебе не нужно.
— Подари старику денег на халат, Халил-ростовщик! — закричали люди. — Награди спасителя!
Ростовщик нерешительно вынул из кармана несколько медных монет, возразил:
— В богоугодном деле плата не главное. Новый халат стоит восемь ахча, а у меня только три. Я бы отдал ему все три, но одно ахча я должен соседу. Поэтому я подарю тебе два ахча. — Он протянул было Ходже пухлую руку, но вдруг убрал её. — О, аллах, я вспомнил, что и второму соседу должен одно ахча. Так что, дорогой, прими мой щедрый дар! — Он протянул Насреддину ладонь, на которой оставалась одна монетка, при этом его рука описывала странный круг, то приближаясь к Насреддину, то удаляясь, причём удалялась быстрее, чем приближалась.
— Пусть твоё ахча останется в бассейне, как память о твоём спасении! — Ходжа нагнулся и ловко ударил по руке ростовщика. Монетка взлетела и, булькнув, исчезла в воде.
— О, аллах! — завопил Халил, бросаясь к воде. — Если бы я эту монету пустил в рост, она принесла бы мне пять ахча!
Через короткое время ростовщик вновь тонул в бассейне, и люди, смеясь, протягивали ему руки, крича:
— Дай! Дай!
И никто не произнёс: «На»!
— В путь, Афанасий! Нам здесь больше нечего делать! — Насреддин тронул своего мышастого.
Они ехали на юг, от города к городу, мимо полей, садов, лесов и рощ, пересекая солончаковые пустыни, поднимаясь на перевалы и спускаясь в цветущие долины. Тёплый ветер то дул им навстречу, то подталкивал в спины. Небо поднималось всё выше, напитываясь голубизной, а по ночам над головами путников горели яркие звёзды.
Однажды друзья встретили одинокого пахаря, который сидел в тени могучего платана, в одних холщовых штанах, загорелый до черноты, улыбаясь, ел чёрствую лепёшку, запивая её родниковой водой. Они присели возле него, пустили жеребца и ослика пастись, разговорились. Пахарь был худ, жилист, его ноги были черны, как черна земля, которую он обрабатывал, с лица не сходила приветливая улыбка, в ней ощущалась полнота жизни. Афанасий с удивлением его разглядывал, ибо это был второй беззаботный человек, встреченный им на пути. Первым был Ходжа Насреддин.
Звали пахаря Сирджан, что, как объяснил он, означает «счастливый».
— Ты ел что-либо вкуснее этой лепёшки? — спросил его Афанасий.
Тот ответил искренно и радостно, что нет, никогда.
— И ты считаешь себя счастливым? — поразился Афанасий.
— О да, я счастлив.
Ходжа Насреддин заметил:
— Я слыхал, что если счастливый человек подарит кому-либо рубашку, тот, кому он подарил, тоже станет счастливым.
— Рубашку? — переспросил Сирджан и засмеялся.
— Чему ты смеёшься? — спросил Насреддин.
— У меня нет рубашки! И никогда не было!
Сирджан рассказал путникам, что родился и вырос в деревне и никогда не покидал её, как и остальные жители, всю жизнь пахал, сеял, убирал урожай, молился аллаху, платил десятину эмиру, ещё десятину — мечети, ни к чему большему не стремился, ничего лучшего не желал. Здесь похоронены его предки, здесь выросли его дети, когда-нибудь умрёт и он, его похоронят под могучим платаном, и над ним будет вечно шуметь листва. Потом Сирджан поднялся, сказав, что ему нужно работать, попрощался, вернулся к своим волам, так и не расспросив путников, что нового в том беспокойном мире, где он ни разу не был.
Провожая пахаря глазами, Ходжа Насреддин задумчиво заметил:
— Лучше быть на родине бедняком, чем в Каире царём. — Вздохнул и добавил: — Свой край для себя и есть Багдад. Знаешь, Афанасий, я всю жизнь думал иначе. Каждый для себя прав.
Уже стемнело, когда друзья выехали к реке, за которой была деревня Сирджана, в деревне светились редкие уютные огоньки. На той стороне реки купались женщины и дети после жаркого дня; слышался беззаботный смех, плеск воды. Так, наверное, здесь было всегда в тёплые тихие вечера, проходили века за веками, но неизменно женщины приводили детей к реке купаться. Им не было дела, что где-то враждуют князья, что кого-то снедает тщеславие, гордыня, алчность, — всё это было ничто перед вечностью. Насреддин вдруг запел:
В голосе неунывающего Насреддина впервые послышалась грусть.
