— Сергей решил стадо отсечь, по реке побежал… — пытался я защитить своего друга, но Николай сурово посмотрел на меня:
— Отсечь, говоришь? Его самого еще сечь надо, вот что я тебе скажу! Олени ваши вообще никуда не ушли, понял? Я со своей сопочки все видел, бинокль у меня хороший! Как ты реку переходил, ноги промочил — ладно, бывает. На холмике небольшом вы костер развели, разговаривали. Потом этот «потомственный оленевод» сразу заснул. Ты еще продержался полчаса, потом задремал — минут на двадцать, не больше! А за это время олени ваши просто по склону спустились в ивняк, любят они свежей ивой полакомиться. Там они и сейчас пасутся. Так-то, оленевод! На, погляди! — с этими словами старик снова протянул мне бинокль.
Я настроил фокус и посмотрел в ту сторону, куда указывал Николай. Олени действительно паслись в ста шагах от того места, где мы заснули.
— И что мне теперь делать, дед Николай? — растерянно спросил я. — Идти к быкам?
— Никуда стадо не денется, не волнуйся! — Николай вновь повесил бинокль себе на шею. — Лучше беги за «потомственным оленеводом», а то он до вечера стадо «отсекать» будет…
Я внял совету и побежал по слону холма, надеясь перехватить Сергея на реке. Я бродил по сопкам часа два, пока наконец не заметил знакомую фигуру.
— Серега! Беги сюда! — крикнул я. — Олени нашлись!
Вскоре Сергей перебрался на мой берег, и я кратко рассказал юноше историю своих приключений, упустив, правда, эпитеты, которыми щедро награждал Сергея дед Николай.
Сергей выглядел растерянным, был очень расстроен и вслух переживал всю дорогу до стойбища:
— Это я все спросонья! Не сообразил, побежал, тебя вон заставил какой крюк сделать… Эх, ребята узнают — засмеют!
Но ребята не узнали. Дед Николай, вернувшись с дежурства, только укоризненно покачал головой, взглянув на Сергея, и пошел запрягать свой аргиш.
Уже через полчаса караваны вытянулись, подобно косякам перелетных птиц, полозья нарт заскользили по влажному мху, зазвенели бубенцы на упряжках. Мы уходили дальше на север, в предгорья Полярного Урала…
Прошло много дней. Жизнь в стойбище, бывшая поначалу трудной и непривычной, стала казаться нам с Сашей единственно возможным способом существования. Мы почти не вспоминали Москву, забыли о том, что находимся в экспедиции, полностью захваченные бесконечным движением на север. На север летели птицы, чьи крики слышали мы в вышине; на север текли реки, чтобы слиться с ледяным океаном; на север шли олени, двигались наши аргиши. Я чувствовал, как сквозь меня проходит невидимый поток, заставляющий все живое в тундре летом устремляться на север, навстречу низкому полуночному солнцу. Этот поток наполнял сердце беспричинной радостью, очень светлым ощущением бытия. Я чувствовал себя на своем месте, нужным своим друзьям, опьяненный ощущением неразрывного единства со всем миром тундры…
Каждое утро Саша, как настоящая хозяйка, сворачивала наш полог, помогала женщинам готовить еду, собирать и ставить чум. Девушка освоила выделку шкур и даже сшила себе тучан — женскую сумку, в которой хранила иглы и нитки из жил оленя.
Я научился запрягать оленей, спокойно вел упряжку по самым сложным участкам тундры, и лишь потускневшие от солнца и дождей красные ленточки на рогах моих быков напоминали о начале нашего путешествия. Каждые три дня, сменяя Кольку и младшего брата Сергея, я дежурил в стаде, утром пригоняя ездовых быков к стойбищу. А дважды с собой на дежурство брал меня дед Николай, и я почувствовал, каково управлять стадом в три тысячи голов. Старик объяснял мне повадки оленей, учил, как искать отбившихся от стада животных, как направлять огромное стадо, не затрачивая лишних усилий.
В конце июля установилась жаркая погода, и комары, до этого не доставлявшие нам особых хлопот, стали набрасываться на людей и животных, не давая покоя ни днем, ни ночью. Мы не вылезали из накомарников, от неумолчного комариного звона болела голова. В очаги чума хозяйки бросали сырые ветки, дым висел плотной пеленой, и в чуме можно было только сидеть или лежать: стоящему человеку дым тут же выедал глаза. На ночь женщины плотно заправляли пологи под шкуры, чтобы комары не могли пробраться внутрь. Но даже все эти способы, к которым мы добавили еще и современные репелленты, не спасали от комаров.
— Хозяин Нижнего Мира, бог болезней и смерти Нга, летом малицу свою вытряхивает! — приговаривала Мария, веткой отгоняя комаров от колыбели, в которой спала ее внучка. — И его грязь с перхотью в комаров и мошку превращаются, на беду оленям да людям… Мы потому летом и печки не возим с собой, очаги выкладываем, чтобы дымом проклятие Нга из чума выгонять…
Оленям действительно было тяжко: комары поедом ели бедных животных, кусая в не защищенные мехом морды и лапы. Олени теперь все время бежали, чтобы спастись от комаров, и у пастухов прибавилось работы.
