Вскоре мы мчались по знакомой трассе в сторону Аксарки. Миновав столбик с указателем «Горнокнязевск», машина свернула на узенькую дорожку, и через пять минут мы были в поселке. Расплатившись с водителем, я вышел из такси и огляделся. Передо мной простиралась Обь — огромная скованная льдом река, чей противоположный берег терялся в снежной дали. Прямо на берегу стоял небольшой деревянный домик, окруженный нартами, на столбах висели рыбацкие сети. По приглашению хозяйки мы зашли внутрь. В железной печи горел огонь, за столом сидел старик хант в меховых кисах и теплом свитере, чинил капроновую сеть.
— Геннадий Ильич, мой муж! — представила старика Людмила Езиковна. — А это ребята из Москвы, они с Олегом в Белоярске познакомились…
Старик кивнул, поднялся из-за стола и пожал нам руки.
— Рыбу хотите? Два осетра маленьких в сетке запутались, сейчас принесу… — старик заковылял к выходу и вскоре вернулся с мешком рыбы. Мы сели за стол, Геннадий Ильич нарезал рыбу тоненькими ломтиками, и мы лакомились мороженой осетриной. Я подумал, что давно не ел ничего вкуснее.
Подкрепившись, мы вышли во двор и стали распаковывать нарты. Я нашел хорошую ягушку, женские кисы с тонким орнаментом, выделанные оленьи шкуры, кожаную упряжь, деревянную дрель наподобие той, которой я работал у Гаврилы. Отобрав вещи, мы вернулись в дом, и Людмила Езиковна стала называть цены. Я понял, что женщина умеет торговаться и считать деньги, разговор стал деловым. Я записывал название предмета, хозяйка отмечала в своем блокноте цену. Взяв упряжь, я вспомнил, что так и не научился запрягать оленей.
— Геннадий Ильич, вы мне не покажете, как это все на оленя правильно надеть? — Я с надеждой посмотрел на ханта.
— Отчего ж не показать? Покажу! Только вот оленей здесь нет… — старик почесал в затылке. — Ну да ладно! Меня запрягать будем! Мы так детей учим…
Дед встал на четвереньки и на себе показывал, куда продеваются ремни, в каком порядке застегиваются костяные пуговицы. Горн не смог сдержать смех, да и Людмила Езиковна улыбалась, глядя, как я «запрягал» старика.
— Ну что, теперь понятно? — спросил Геннадий Ильич, освобождаясь из упряжи. — Как в тундру поедешь, вспомнишь еще меня добрым словом…
Я расплатился, мы упаковали свои бесценные покупки в мешки и снова сели пить чай. Людмила Езиковна сказала:
— У меня подарок есть для твоего музея. Сама сшила, думала в чум Олегу отдать, но тебе нужнее будет! — Хозяйка развернула большой красивый платок, на котором был вышит серебряный крест. Похожий платок, Торум Щищкам, висел в чуме у Гаврилы, только крестов было три. Я не успел остановить Горна, и он спросил:
— Людмила Езиковна, а почему крест один? Мы вот в чуме, когда в тундре жили, на таком платке три креста видели…
Хозяйка строго посмотрела на Горна и осуждающе покачала головой:
— Один крест — это Иисус. А три креста только язычники вышивают, у вас в чуме такой платок не должен висеть. Я потому и дарю вам свой Торум Щищкам, чтобы в Москве люди знали: мы, ханты, в Иисуса Христа веруем!
Прощаясь с Людмилой Езиковной, я подарил ей на память свою книжку.
— Там и о Боге стихи есть! — сказал я хантыйке.
Людмила Езиковна с интересом листала мой сборник.
— Ты знаешь, Костя, у меня сестра тоже стихи пишет! На хантыйском языке, правда. Ее Евдокия зовут, они с мужем в Аксарке живут. В другой раз, как приедешь, обязательно тебя с ней познакомлю!
На следующий день мы перепаковали все купленные экспонаты и отправились в Лабытнанги. Катер на воздушной подушке ходил по-прежнему, а вот мужиков на «буранах» видно не было: из-за потепления Обь стала непроходима для снегоходов. Поезд Лабытнанги — Москва, расписанный бегущими северными оленями, принял нас в свое теплое, пахнущее углем чрево; заскрипели рессоры, колеса застучали по стыкам рельс, а за окном замелькали однообразные белые пейзажи зимней тундры с редкими силуэтами чахлых лиственниц.
Поезд летел по замерзшей земле, отсчитывая часы и километры, деревьев за окном становилось все больше, и вскоре густая северная тайга сжала в своих хвойных лапах узкую ленту железной дороги.
Мы возвращались в Москву…
Миновало чуть больше четырех месяцев после моего возвращения из тундры. Весна в Москве случилась ранняя, и в конце марта лишь почерневшие сугробы снега у обочин дорог да в тени гаражей напоминали о зимних холодах. Кое-где на освещенных ласковым солнцем склонах показались первые зеленые ростки, на деревьях набухли почки. Птицы не умолкали, дети запускали в ручьях кораблики из кусочков пенопласта с парусами из цветных полиэтиленовых пакетов. Весна звучала отовсюду мощными аккордами пробуждения жизни, и было немного грустно оттого, что через двое суток пути мы повернем время вспять и окажемся в дышащей арктическими ветрами морозной зиме… Я вздохнул, отвернулся от окна и сел на жесткую полку плацкартного вагона. Поезд Москва — Лабытнанги вздрогнул и медленно поплыл вдоль нагретой мартовским солнцем черной асфальтовой платформы…
