– Двойная защита тебе не помешает, – она пытается улыбнуться и сдавленно всхлипывает, когда я беру ее ледяные пальчики в ладони и нежно целую.
– Ты – мой талисман, Ила. Ты. И наши дети, – прижавшись губами к ее макушке, в последний раз вдыхаю дурманящий аромат и нехотя выпускаю жену из объятий, словно отрывая кусок собственной души.
Затем медленно приближаюсь к сыновьям. Богдан и Мирон. Две крошечные вселенные, ради которых стоит выжить, ради которых стоит умереть, – если придётся.
Опустившись на колени перед кроватью, обнимаю сразу обоих, притягивая к себе, и чувствую, как трепещут их маленькие сердца. Мирон судорожно сопит, стиснув губы, чтобы не заплакать. Мой маленький солдат, которому уже сейчас приходится учиться держать удар. Смелый, упрямый и гордый. Я был таким же в его годы, и от этого грудную клетку заполняет острая безжалостная нежность.
Старшего сына мы назвали в честь Мира – той мечты, ради которой мы все ещё держимся за жизнь на этой выжженной земле. Имя младшему Иллана выбирала сама, решив, что лучшего для Богом данного ребенка и придумать нельзя. Она верит, что такие дети рождаются для спасения. Ему всего пять. Но он уже держится как воин, даже, когда зарывается лицом мне в грудь, пытаясь спрятаться от ужаса, от неизбежности, от той реальности, которую мы должны будем оставить им.
Я держу их крепко, как будто могу одним объятием заслонить от всего, что рвётся в этот мир снаружи, – от огня, тьмы и боли. От Аристея. От войны.
– Послушайте меня, – мягко, но с нажимом говорю я.
Дети замирают. Даже Богдан, который обычно вертится как юла, сейчас смотрит мне в глаза – серьёзно и по-взрослому.
– Мне нужно уйти. Но я обязательно вернусь. Я буду драться, пока бьётся мое сердце. За вас. За наш дом. За то, что мы сможем воссоздать и построить, когда всё это закончится.
Мирон всхлипывает и, не выдержав, обнимает меня крепче, упираясь мокрым носом в мою шею.
– Я не хочу, чтобы ты уходил, – срывается с его губ.
– Знаю, – хрипло шепчу и говорю то, в чем когда-то отчаянно нуждался сам. – Я бы отдал всё, чтобы остаться. Но отец не всегда может быть рядом. Зато он может быть тем, кто пойдёт первым, чтобы однажды вы не боялись следовать за ним.
Я медленно провожу ладонью по светлым волосам сыновей, пытаясь через прикосновение запомнить этот момент, выжигая их черты на изнанке своего сердца.
– Когда станет страшно, – вспоминайте, что у вас есть отец. И он сражается. Не сдается. Значит, и вы не должны.
Они синхронно кивают, растирая ладошками слезы. К горлу подступает горький ком, веки нещадно жжет горечь близкого расставания. Но я не имею права показать им свою слабость. Не сейчас. Никогда.
Теперь я понимаю, что чувствовал мой отец, когда обнимал меня в больничном изоляторе Полигона восемь лет назад.
Если бы я мог вернуться в тот день… хотя бы на миг, но с опытом того, что знаю сейчас, – все могло бы сложиться иначе.
Я поднимаюсь, оборачиваясь к Иллане. Она не вмешивалась, пока я говорил с сыновьями, не сказала ни слова, – она дала мне этот момент, отрицая… и понимая, что другого может не быть.
– Пора, – с тяжелым вздохом говорю я, глядя в янтарные глаза жены, в которых отражается целая вселенная. Но не могу заставить себя сдвинуться с места. В груди что-то трещит, ломается, как сталь под нечеловеческой тяжестью.
Она подаёт мне руку, и я крепко сжимаю ее в своей. И на мгновение, всего лишь на одно, – мы снова единое целое.
Муж и жена.
Двое, переживших ад и всё ещё верящих в рай.
Пусть даже на этой мертвой земле.
Стальные затворы ангаров расползаются в стороны, будто гигантские клешни, обнажая темное пульсирующее нутро Бастиона. Гул моторов поднимается волной, вибрируя в арочных перекрытиях, тяжело отдаваясь в стенах, словно приглушённый рев пробуждающегося зверя. Воздух наполнен густым запахом раскаленного металла, солярки и озона от искр сварки, бьющих белыми вспышками в глубине боксов.
Команды раздаются короткими резкими фразами через закрытую сетку связи, сливаясь с симфонией тяжелых шагов, клацанья зацепов и скрежета брони. Здесь каждый звук – приказ. Каждое движение – отточенная часть единого механизма. Ошибки не допускаются. Сомнений нет.
Колонна выдвигается. Припавшие к земле тяжелыми корпусами бронированные вездеходы поднимают ввысь клубы сизого дыма. За ними катятся грузовики, забитые ящиками с боекомплектом, ракетными установками, резервными топливными модулями. Платформы с мобильными куполами связи сверкают антеннами, похожими на ощетинившиеся иглы морских чудовищ.
Каждая единица техники, словно костяная пластина в гигантском панцире. Пронумерованы борта, пронумерованы люди. Каждый боец знает своё место в этом безликом точном строю. Каждый шаг рассчитан. Каждое сердце бьётся в унисон с ритмом войны.
