— Стало быть, нет, — ответил Лютик и протянул флягу.
Он принял ее без промедления.
Минут через сорок по обе стороны путей стали попадаться одинокие, вросшие в землю домики, окруженные покосившимися низкими заборчиками. Где-то скучно мычала корова. Залаяла собака, и Щенок ответил ей коротким и важным «Гав!»
Домов становилось все больше. Попадались и люди. Кто работал в саду, кто стоял, прислонившись к забору, словно и не человек вовсе, а пугало — ворон отгонять. При виде Лютика некоторые поднимали руку в приветствии, провожая дрезину долгими любопытными взглядами. Видно было, что к незнакомцам в Нерушанском не привыкли.
— Я тебя до станции довезу и адью, — вещал порядком захмелевший Лютик, — тама в кассу пойдешь. Возьмешь билет до, стало быть… куда ты едешь?
— В Ташлинск.
— В Ташлинск не ходят, — упрямо бурчал старик.
— А вы говорили проходные…
— Проходные ходят. Из Москвы. Не люблю москвичей. Они акают… или окают. В общем, странный говорок такой, не люблю. Ну да… проходной. В 9:30 или около того, я не помню. А коли билета не будет, тогда все, кирдык, — и он похлопал пса по круглой умильной голове.
— Не… спустя некоторое время, еще более опьянев, решил он, — я тебя сам в кассу приведу. Меня все знают, а тебя никто. У тебя вид зэковский. Может, ты зэк?
— Нет, не зэк, — коротко ответил Андрей. Ему и самому было весьма любопытно узнать, как он выглядит. Он провел рукой по жесткой щетине — как бы там не было, а вид, должно быть, тот еще.
— А у вас есть… зеркало? — неожиданно спросил он.
Лютик уставился на него с подозрением.
— А может, и не зэк… — буркнул он, — может, что похуже… Откель у меня здесь зеркало? Я что — парикмахерский салон держу? — он особо выделил ту часть слова, что сама по себе была неприличной.
— Я… простите.
— Ничего. Ничего…
Судя по всему, они подъезжали к станции. Домики тянулись непрерывной чередой, вдоль путей тут и там спешили люди, кто налегке, а кто груженный тюками да мешками как ослик. Попадались и ослики, невесть откуда взявшиеся в селе. Они стояли, мирно опустив шерстяные длинные головы, и щипали травку так близко от рельс, что казалось края дрезины вот-вот заденут их. Щенок оживился. Теперь он сидел на диване совсем как человек, свесив задние лапы почти до дощатого пола и оперевшись на передние. Андрей и не видел никогда, чтобы собаки так сидели. Он с любопытством провожал глазами каждый дом, во всю пасть улыбался и то и дело коротко и звонко лаял, видимо, здоровался.
Лютик остановился у разбитого, покрытого трещинами перрона. На бетонной площадке стояло несколько свободных скамеек, изрезанных и исписанных чем ни попадя и о чем попало. Чуть поодаль находилось приземистое одноэтажное здание с двумя полукруглыми окнами на фасаде. Казалось, что оно провожает каждого встречного недоуменным и глупым взглядом. Двустворчатая деревянная дверь — широкий, безвольно раззявленный рот слабоумного — была настежь. В глубине здания, в полутьме Андрей увидел несколько длинных рядов лавок, на которых сидели люди.
— Слушай, паря. Я тя высажу, так скать, у перрона, лады? Мне тута дрезину оставлять нельзя. От я отъеду, с путей ее стащу и потом вернусь, понял? Ты меня тут и подождешь. На скамеечке. Я подойду, отведу тебя к кассе, билет купим, опосля посидим в бюфете, вот там, — он ткнул пальцем в здание, — там и бюфет есть. Выпьем на дорожку и… разойдемся кто куда… А если ты посчитаешь, что я тебе… очень помог, — он выразительно посмотрел на Андрея, — то, может быть, ты мне еще, так скать, премию выпишешь.
— Я вам прямо сейчас ее выпишу… — Андрей едва слышал Лютика, поглощенный своими мыслями. Ему все казалось, что исчезнувший в бездне город есть даже не воспоминание, а сон, кошмарный сон. И Лютик, и Щенок, столь по-человечески занявший половину дивана, и домик и ослы, пасущиеся вдоль путей, есть продолжение этого сна, некий афтершок. Ему очень не хотелось входить в станционное здание — уж больно вход напоминал пасть, и внутри было так темно, так дымно…
Он похлопал себя по карманам, достал кошелек и, не глядя на старика, протянул ему еще одну сотенную купюру.
Лютик застонал.
Андрей в недоумении посмотрел на него и понял, что предложил старику сотню евро.
«А и пусть!» — пронеслась мысль.
— Ну, спасибо, паря… — прохрипел Лютик, — уважил… — он выхватил деньги и воровато оглянувшись, спрятал их в плащ, — давай, иди… Иди на скамеечку. Я живенько! — складывалось впечатление, что он хочет поскорее уехать.
Андрей улыбнулся и неожиданно протянул руку. Помедлив немного, Лютик пожал ее, смущенно бормоча:
— Ну что ты, паря, ведь не прощаемся же, не прощаемся!
Почему-то Андрей был уверен, что они прощаются и прощаются, скорее всего, навсегда.
Он соскочил с дрезины. Старик тотчас же тронулся с места и вскоре исчез за поворотом — только удаляющееся тарахтение мотора свидетельствовало о том, что вся эта поездка не привиделась Андрею во сне.
