– Младшего героя я назвал собственным именем. Мне оно было больше не нужно, к тому же я надеялся, что мне удастся переписать свою жизнь наново. Боунз – настоящий Боунз – устроил так, что на службе мне дали годовой отпуск для поправки здоровья. Раз в месяц он прилетал сюда, чтобы проведать меня, и видел, как растут горы бумаги на моем столе. Впрочем, теперь я не только писал: чтобы набраться вдохновения, я устроился барменом в одну прибрежную забегаловку… вон в ту… – Я показал пальцем на покосившуюся вывеску ярдах в пятидесяти от нас. – Это была – да и осталась – типичная «наливайка», куда приходили одинокие, отчаявшиеся, растерянные, обозленные люди. Все они искали любовь, но делали это не там, где ее можно было найти. Я учился любить их, любить вопреки всему – вопреки их порокам, вопреки собственным убеждениям и антипатиям…
Так прошел год. Я больше не пил и работал как сумасшедший. И вот однажды в наш бар зашла незнакомая женщина… нет, лучше сказать – незнакомая леди, которая совершенно не вписывалась в убогую обстановку. Она ничем не напоминала наших обычных клиентов, и это было заметно с первого взгляда… Сев у стойки на табурет, она заказала какой-то слабенький коктейль, что тоже было нетипично для наших клиентов, и, потихоньку потягивая напиток, внимательно наблюдала за мной, а я – за ней. Я не знал, где и кем она работает, но мне было очевидно, что у себя на работе эта леди занимает высокое положение. К нам же она зашла только для того, чтобы расслабиться, сбросить напряжение, быть может, даже переключиться на какие-то не связанные с работой мысли.
До вечернего наплыва клиентов оставалось еще несколько часов. Кроме нее и меня, в баре больше никого не было, и я, протерев стойку и слегка прибравшись, сел в уголке и достал карандаш и тетрадку. Мне хотелось поскорее дописать финал одной истории, который долго мне не давался, но как раз в то утро меня, что называется, осенило.
Внезапно незнакомая леди спросила, что это я пишу. Откровенно говоря, я почти забыл о ее существовании – так тихо она сидела. Ее вопрос ненадолго поставил меня в тупик, но, немного подумав, я ответил – мол, описываю себя, каким бы я хотел быть. Мои слова ее неожиданно заинтересовали. «А каким бы вы хотели быть?» – спросила она. «Целым», – ответил я.
Она улыбнулась, кивнула, придвинулась поближе, закурила сигарету и поглядела на мою тетрадку. «Расскажите мне о вашем герое», – попросила она, и я снова задумался, глядя на название своей истории. «Любовь, которая была». А она уже протянула руку. «Можно мне взглянуть?..» Это был, наверное, самый угрожающий вопрос из всех, что мне когда-либо задавали. Я твердо это знал, но все равно решился. Что я теряю, подумал я и… протянул ей тетрадь.
Некоторое время она читала, прикуривая одну сигарету за другой. Наконец подняла голову и спросила: «У вас еще много… таких историй?» – «Шестьдесят семь тетрадей, не считая разрозненных листов», – честно ответил я. Леди улыбнулась. Ее улыбка была мягкой. Подкупающей. «Вы мне их покажете?»
Я никак не мог понять, то ли она ко мне клеится, то ли просто не знает, как провести время. Тем не менее я ответил, что завтра снова буду здесь и, если она тоже придет, я покажу ей свои записи.
На следующий день я отправился на берег и долго плавал, потом переоделся и пошел в бар. Он только что открылся, но та леди была уже там. Без лишних слов я выложил на стойку несколько стопок тетрадей. До двух часов ночи она сидела передо мной, без конца курила и пила чашку за чашкой крепкий черный кофе. Мы уже закрывались, когда она, наконец, закрыла последнюю тетрадь и, сняв очки, вытерла глаза. «Вы знаете, кто я?» – спросила она, и я отрицательно покачал головой. В самом деле, откуда мне было знать? А она уже опустила на тетради узкую ладонь с пожелтевшими от никотина пальцами. «Вы позволите мне это опубликовать?»
«Опубликовать? – удивился я. Ее слова показались мне странными. – А зачем?»
Она раздавила в пепельнице последнюю сигарету, которую докурила чуть не до фильтра. «Тридцать восемь лет я занимаюсь изданием книг, – пояснила она, – но мне еще никогда не попадались рукописи, которые были бы способны исцелять разбитые сердца так, как ваши истории».
Я налил себе шипучки и выпил. «Вы действительно так считаете?»
Она кивнула: «Да».
В общем, мы проговорили еще часа полтора. Эта леди – леди редактор – все пыталась убедить меня разрешить ей напечатать мои тетради. Я долго не соглашался, но в конце концов все-таки записал номер ее телефона. Она сказала, что пробудет в Ки-Уэсте еще неделю и что я могу звонить ей в любое время. Перед отъездом она приехала в бар, и я вручил ей два больших пластиковых пакета, в которых лежали все мои рукописи. «Только у меня есть несколько условий, – сказал я. – Никто, кроме вас, не должен знать, кто я такой. Ни при каких условиях вы не должны называть мое настоящее имя и публиковать мою фотографию на обложке. Никаких интервью для прессы и телевидения я тоже давать не буду. Для всех, кроме вас, я призрак. Привидение. Капитан Немо».
Она улыбнулась: «Договорились».
