Тут я остановился, чтобы перевести дух, – с непривычки у меня пересохло в горле. На Летту я старался не смотреть, зато она таращилась на меня во все глаза, изумленно приоткрыв рот.
– Мы вместе придумали план, согласно которому герой моих романов будет сам писать свои истории. Этакая особая разновидность автобиографической прозы – ну, как если бы Индиана Джонс сам писал романы о себе и публиковал их под собственным именем. Моего героя мы решили назвать Дэвид Пасстор или Царь Давид – откуда взялось это прозвище, я уже объяснял. Мое полное имя – Дэвид Пасстер Мерфи, но Пасстер превратился в Пасстора, потому что Боунз сказал, что так будет лучше: Пасстор – пастор – пастырь… в общем, вы понимаете. А Мерф – это просто имя для друзей.
Леди редактор отвезла мои бумаги в Нью-Йорк и превратила их в четыре романа, которые были опубликованы один за другим с интервалом ровно в шесть месяцев. К тому времени, когда отправился в печать второй из них, и средства массовой информации, и мои первые фанаты-неофиты наперебой нанимали частных детективов, пытаясь выяснить, кто я такой на самом деле. На протяжении недель мой второй роман занимал первые строки разнообразных книгоиздательских, читательских и бог весть каких еще рейтингов, причем на самый верх он попал еще до того, как начались официальные продажи. Похоже, читателям, и в особенности читательницам, пришелся по душе выдуманный персонаж по имени Дэвид Пасстор. Третий и четвертый романы установили издательские рекорды по тиражам – впрочем, об этом я узнал значительно позже. Вот как получилось, что, пока я работал в баре за чаевые, на моем счете скопилось столько денег, что хватило бы не на одну, а на десять жизней.
Прошло еще какое-то время, я позвонил в Колорадо и сказал Боунзу, что готов вернуться к работе. К этому времени у меня созрело одно организационное предложение, которое я очень хотел осуществить. Мне казалось, что будет гораздо лучше, если в нашем распоряжении появится специальное место, где можно будет селить наших найденышей и помогать им снова вернуться к нормальной жизни. Боунз одобрил мою идею, и я употребил часть своих гонораров на то, чтобы купить город-призрак: заброшенный горняцкий поселок, опустевший после того, как истощились запасы серебра в окрестных горах. Теперь это наш Фритаун, и должен вам сказать, что с прежним городом-призраком его роднит разве что местонахождение. Теперь там есть первоклассная больница, школа, несколько женских спортивных команд и очень, очень хорошая служба безопасности. Все нынешние жители Фритауна сообща заботятся о новеньких – о девочках и молодых женщинах, которые давно разучились смеяться, которые забыли, что такое человеческое отношение. Их жизни были намного страшнее, чем я способен представить, – а я
Фритауном, нашим маленьким секретным городом, управляет Боунз, я же занимаюсь тем, что ищу людей, которых необходимо найти. А по ночам я пишу, чтобы напомнить себе: когда-то я тоже знал любовь. Точнее, писал до недавнего времени…
– Что ты хочешь этим сказать? – прошептала Летта.
Я показал на «Китобой», на оранжевый ящик с прахом Дэвида.
– Недавно я закончил последний роман. Он выйдет из печати через пару недель. Благодаря таким, как ты, этот опус уже почти месяц опережает все остальные книги по числу предварительных заказов. В этой книге Дэвид погибает. И Мари тоже. Писать очень больно, Летта… Я должен был прикончить героя и всю серию, потому что жизнь Дэвида Пасстора приканчивала меня. Прежде чем отправиться в это путешествие, я сжег все свои романы, сложил пепел в этот оранжевый ящик и приехал сюда – на край мира, чтобы развеять все написанные мною слова над водой, где я впервые их услышал. Здесь я навсегда попрощаюсь с Дэвидом Пасстором, а когда вернусь домой, точно так же расстанусь и с Мари.
Летта покачала головой.
– А что будет с Дэвидом Пасстером?
– Ты права, но… Этого я не знаю. Я знаю только, что ранен, ранен в самую душу… Раньше я писал, чтобы вспомнить, а теперь – чтобы забыть.
Несмотря на теплые лучи солнца, Элли была бледнее мела. Солдат лежал, положив голову на камень, и не шевелился, и только ветер трепал светлую шерсть у него на загривке. Чайки угомонились, где-то под нами плескалась о бетон волна.
