Столицу было не узнать. Город сделался чёрным, мрачным, безлюдным и неприютным, точно склеп. Не шатались по проулкам бойкие коробейники, не галдели, отчаянно торгуясь, бабы, корчмари не зазывали гостей отобедать, не звенели бубенцы в лихих златоборских тройках, заезжие купцы не бахвалились диковинками. Казалось, даже позолота хоромных куполов потускнела и лишилась прежнего блеска. Во́роны кружили в сером небе. Выли в проулках голодные одичалые псы. Тут и там шныряли небесные стражи в тяжёлых — точь-в-точь как на плечах Яромира — синих плащах, а жрецы с намалёванными на лбах зенками громко славили Всезрящее Око. В подворотне близ стоков Яр приметил, как мо́лодцы из проклятущего ордена, посмеиваясь, тащат под руки рыдающую простоволосую девку в изорванной сорочке. Отбивать не стал.
Марий, ясное дело, разбухтелся и надулся морским ежом, но… Кто знает, как быстро оживший Горыня выйдет на его след после такого выверта? А светиться сейчас никак нельзя: на кону судьба Холмов и… жизнь Снеженики.
С опустелого торга Яр свернул к пристани. То, что он узрел, заставило взгрустнуть: по деревянной мостовой прохаживались, глухо топая сапогами, синие дозоры. С единственного приставшего шлюпа доносились брань и крики. Доки кишели крысами. Пахло гнильём. Поодаль, у развороченных бочек и ящиков, ничком распластался полуразложившийся труп. Над телом роились мухи.
— Погань… — чуть слышно выцедил Яр.
Надежда найти подходящее судно лопнула, как мыльный пузырь. Теперь по Закатной нипочём не подняться. Ледорез сплюнул под ноги и беззвучно матюгнулся. Сучий потрох! Если так во всех речных портах — плохи его дела.
— Похоже, придётся пересечь Хладоземье сушей, — тяжело вздохнув, изрёк Марий.
— Похоже на то, — угрюмо буркнул Яромир и, натянув повод, развернул жеребца к Малым воротам, что вели прямиком к Новоторговому тракту — самому долгому, муторному, неудобному, но единственно безопасному пути на Север.
Выводы о безопасности, впрочем, оказались несколько преждевременными…
Златобор ещё был виден с холма, когда Яромир наткнулся на обугленные останки сожжённых заживо «небомерзких хозяйских слуг». Он глядел на чёрные, изъеденные огнём тела и понимал: Бахамут неспроста отправился к поляницам. На то имелись основания. И весомые.
Яр сплюнул.
Твою же медь… Чёртов Хотеней вконец озверел! На кой ляд ему сдалось устраивать охоту на ведьм?
— Он лишился вожделенной красоты, — Полумесяц нарушил зловещую тишину, — но не хотел лишиться власти. Признать себя ущербным Хотеней не мог, а потому обвинил во всём колдунов да чародеек, во главе с Хозяйкой. Указать на вражину пальцем дело столь же верное, как бахнуть с похмелья рассолу: завсегда сработает.
— Складно, — холодно согласился Ледорез и тронул коня, оставляя позади жуткое кострище.
Хотеней тянулся к Холмам загребущими лапами, но… Самое время шарахнуть гада по пальцам.
«Он не получит ни пяди Рубежных земель, — мрачно думал Яромир, понукая жеребца. — В краю Холмов уже есть Хозяин. И он способен защитить вассалов и уберечь свою женщину. Кем бы она ни была»
Марий смерил его странным взглядом, но промолчал. Поотстал и слился с густыми, наползающими с востока сумерками.
Дороги. Постоялые дворы. Густые сумерки. Холодные рассветы…
Яромир двигался на север с упорством пещерного носорога. Шёл грамотно: избегал людных трактов и больших городов, ночевал под открытым небом или не спал вовсе. Снедью затаривался в крохотных селениях гостеприимного Дола, реки переходил вброд, подальше от мостов и караульных.
Синий плащ выручал — всякий встречный-поперечный принимал его за небесного стража, с которыми — как Ледорез успел сообразить — шутки шутить никто бы не рискнул. Этих парней боялись пуще огня, и не зря: им даровалось особое право — без княжьей указки судить всех, кого подозревают в небопротивном ведовстве, чародействе, наговорах и якшании с нечистью. Имелись у синего плаща и недостатки: частенько в глазах селян и людинов читался не страх, а лютая, непримиримая ненависть, с великим трудом замаскированная под покорность.
Хотя… может, это и не плохо. Плащ можно скинуть в любой момент. Главное, чтобы крысиного яду в пирожки не напихали.
Коварная недоля настигла в предместьях Крутой Горки, близ Малахитовой Излучины, где Белая речка сливается с Закатной в ласковых водах Дивного Озера.
Нет, у Яромира не пал жеребец. Не кончилась еда и не иссякли золотые филины. Случилась неприятность иного рода.
На постоялом дворе, где вынудил остановиться зарядивший с рассвета ливень, он обнаружил собственную физиономию на пожелтевшем, косо пришпандоренном к дорожному столбу обрывке пергамента. Положа руку на́сердце, Яромир никогда бы не догадался, что это именно его физиономия — настолько криво намалевал обличье неведомый ваятель, — но описание не оставляло места сомнениям:
