Очевидно, вести дневник Ян стал с того момента, как приехал в усадьбу. То ли очень удачно закончилась предыдущая тетрадь, то ли для интересного и запутанного случая с Олегом Вышинским он специально завел новую. Поначалу записи его были сплошь медицинские, в которых я почти ничего не понимала бы и на русском языке, а он вел их наполовину на латинском. Лишь иногда встречались пометки о том, что Ян был приглашен на ужин, на прогулку или еще куда, да редкие записи его мыслей, касающихся не болезни Олега, а в целом семьи Вышинских и местных обычаев.
Таких записей было несколько, и если сначала Ян искренне считал верования местных архаизмом, то чем больше я читала, тем яснее видела, что постепенно его мнение начало меняться. Он уже не удивлялся традициям, а воспринимал их как должное. Порой даже сомневался, а точно ли прав он, не может ли быть так, что здесь, в этом крохотном, затерянном уголке мира существует нечто, что не поддается разумному объяснению. Даже об Агнии он писал по-разному. Сначала был искренне возмущен тем, что Андрей Вышинский запер старшую дочь во флигеле, не дает общаться с другими домочадцами, после же был вынужден признать, что наука ее выходит за рамки его понимания.
Мне до ужаса хотелось прочитать внимательно каждую строчку, проследить за тем, как менялось мировоззрение Яна, но я вынуждена была листать страницы быстро, бегать по строчкам, почти ни на чем не задерживаясь. Тем не менее не могла не отметить, что все чаще в мыслях Яна появлялась Леона Вышинская. Если вначале он описал ее просто как одну из дочерей Вышинского, пожалуй, самую красивую, то чем дальше, тем больше времени он ей уделял. Писал о том, как увидел ее за завтраком или на прогулке вместе с сестрой, в деревне или на ярмарке. Одну запись я не смогла прочитать быстро, зацепилась глазами, смаковала каждое слово.
