Рано утром посыльный принес записку. Меня срочно просили вернуться в поместье, поскольку там случилось несчастье. Я еще не знал, что именно, но сердце защемило так сильно, что я собрался за пять минут. Просто побросал вещи в чемодан и уже бежал искать того, кто сможет отвезти меня в поместье прямо сейчас. Попросил только мальчика-посыльного передать записку господину Беляеву с обещаниями, что вернусь, как только смогу. Его состоянию уже ничего не угрожало, он держал меня при себе исключительно из страха. А я поддался, не вернулся вовремя, и без меня там что-то случилось.
Пока трясся в повозке, перебирал разные варианты. Думал, может быть, удар разбил старого Вышинского, он не жаловался мне на здоровье, но я замечал симптомы недомогания. Замечал, но не лез. Спросил один раз, он сказал, что меня позвали лечить его внука, вот этим мне и стоит заняться. Я не их семейный врач, поэтому решил больше не спрашивать. Или что-то случилось с Олегом? Его болезнь не казалась мне угрожающей жизни, но он ребенок, к тому же больной ребенок. Нянька могла не уследить.
Или Элена? Что, если ее излечение не прошло до конца, я пропустил что-то важное, и теперь беда случилась с ней?
Но того, что произошло на самом деле, я не ожидал никак.
Уже в Востровке я заметил женщин в черных платках, идущих со стороны поместья. Можно было предположить, что они просто шли с кладбища, ведь в последнее время в деревне было много покойников, но я откуда-то знал, что они шли из поместья.
– Что там случилось? – спросил я, велев вознице немного притормозить.
– Беда, доктор, – сказала одна, узнав меня.
– С кем? С кем беда? – торопил ее я.
– С молодой паненкой.
И все-таки я думал на Элену. Я не мог даже предположить, что беда случилось с другой паненкой.
Я ворвался в дом, как ураган, едва не сшиб служанку с подносом и мигом очутился в безмолвном царстве скорби и страданий. Гроб стоял посреди гостиной на высоком столе, окруженный сотнями срезанных в саду цветов. Роз, ее любимых роз, которых, несмотря на осень, еще оставалось много. И сама она лежала в их окружении такая же прекрасная, лучшая из всех этих мертвых цветов. Мертвая, как и они.
Леона. Моя Леона.
Мир мой рухнул в этот момент, рассыпался на тысячи осколков. Свет погас, и мне казалось, единственное, что осталось в нем белого, чистого – это ее пышное платье. Кружева и ленты переплели ее тело, спрятали под собой страшную рану на шее и плече.
