Тут же Иосиф благочестиво прибавляет, что пророчество это на самом деле относилось к Веспасиану. В славянском Иосифе фраза Флавия имеет короткое, но ошеломительное продолжение. Оно гласит: «Некоторые под этим имели в виду Ирода, некоторые – распятого чудотворца Иисуса, некоторые же – Веспасиана»{598}.
Но, может быть, это добавление было сделано христианским переводчиком?
Нет никакого сомнения, что христианские читатели, вслед за своими кумранскими предшественниками, относили Быт. 49:10 к Христу. Именно такого рода возмущенная приписка имеется, к примеру, на полях «Иудейской войны» в Ватикано-Урбинском кодексе{599}.
Однако наша фраза не имеет никакого отношения к тому, что мог вставить христианин, уже по той простой причине, что в качестве одного из вероятных Мессий в ней значится Ирод. Официальная идеология, как мы попытались показать, действительно провозглашала Ирода Мессией, но совершенно невозможно, чтобы в шорт-лист Христов Ирода включил христианин, проявив при этом такое понимание социальной и политической обстановки в Иудее I в., которого христиане были фундаментально лишены.
И к тому же вряд ли бы христианин назвал Иисуса «распятым чудодеем». «Распятый
Фраза Иосифа имела смысл только в одном случае: если он действительно перечислял в ней трех человек, которые в силу тех или иных причин считались серьезными кандидатами на исполнение пророчества. А именно – Ирода, который провозглашал себя Христом и которого милленаристы считали Антихристом; Иисуса Христа, который пришел после Антихриста, и, наконец, Веспасиана, к которому услужливые иудейские перебежчики всех мастей (включая фарисеев) начали применять эту фразу после войны.
Как совершенно справедливо замечает Роберт Айслер, в этом абзаце де-факто объявлено, что Мессией зилотов, виновных в разрушении храма, был именно Иисус{600}.
Итак, если дисконтировать благочестивые вставки – то перед нами предстает совершенно другая «Иудейская война».
В каноническом тексте «Иудейской войны», правленном поколениями цензоров, нет ни Иисуса, ни Иоанна Крестителя. Несмотря на ее декларируемую цель – рассказать об отдельных прохиндеях из «четвертой секты», подбивших мирный иудейский народ на восстание против римлян, в ней содержится удивительно мало сведений о деятельности этой секты до середины 50-х гг.
Идейный основатель «четвертой секты», которого Иосиф в «Древностях» называет Цадок, не упоминается вовсе, рассказ о Понтии Пилате повисает в воздухе; в «Войне» не упоминается о том, что «четвертая секта» сражалась под руководством Мессий из дома Давидова, и не говорится, что Мессией объявил себя и сам Ирод. В ней даже не упомянуто о восстании Феуды!
Напротив, в этой, другой «Войне» тема «четвертой секты» проходит красной нитью, как того и требует идеологическая повестка текста. А история с Иродом, провозгласившим себя Мессией и перебившим ропщущий по этому поводу Синедрион, является ключевой. Если для христиан падение Иерусалима было карой за распятие Христа, то для Иосифа это падение – кара за святотатство, совершенное Иродом. В этой, другой «Войне» история распятия Пилатом Иисуса занимает свое законное ключевое место между историей про Значки и историей про Водопровод.
Необычайное оживление «последователей воскресшего гоиса» совершенно логично датируется в ней 44 г. н. э., когда Иудея из-под власти соблюдающего закон правителя снова возвращается под непосредственный контроль ненавистных
И если канонический текст «Иудейской войны» рисует нам картину религиозного броуновского движения, спонтанного милленаризма, прорывающегося из-под земли, то эта новая «Иудейская война» вдруг чрезвычайно упорядочивает это движение рассказом о двух самых могущественных его основателях: о
До сих пор у нас существуют два дискурса о событиях в Палестине в начале I в. н. э.
Один – принадлежащий перу отцензурированного Иосифа – описывает историю ужасной секты милленаристских революционеров. Другой дискурс – Нового Завета – рассказывает о проповеднике любви и мира Иисусе Христе, который был ни за что ни про что распят римлянами по наущению нечестивых иудеев.
Славянский Иосиф показывает, что оба эти дискурса описывают один и тот же предмет.
Как мог заметить читатель, на страницах выше мы не только разбирали текст славянского Иосифа, но и постоянно доказывали, что его надо принимать всерьез.
