«Наш государь-король имеет неоспоримое право на земли и корону Франции. Мессир Робер д’Артуа уже объяснил и втолковал ему по всем пунктам, что в силу наследственного права и родственной очередности он должен быть королем Франции, а пэры его от этого отстранили обманом и хитростью. Ведь он — сын сестры короля Карла Французского, тогда как Филипп де Валуа, которого пэры короновали, доводился ему лишь двоюродным братом.
Мы посмотрим, что наш государь пожелает сказать на все это. Если он, подобно своему отцу, настолько привык к праздности, что поленится оспорить французский престол, то после этого он будет жить, чувствуя с нашей стороны лишь угрозу и ненависть. А если он храбро возьмется отстаивать свое право, мы ему поможем своими жизнями и имуществом».
Вскоре королю было доверительно сказано: «Сир, вам следует поразмыслить над тем, что говорят знать и народ этой страны. По всем вашим английским владениям бежит общая молва, что вы должны стать королем Франции, если только вас от этого не удержит лень. Все люди, до коих дошли эти речи, уже удивляются, почему вы так медлите, будучи достаточно обо всем осведомлены».
Юный король Англии видел, что его люди настроены по-боевому. Поэтому он последовал доброму совету, который ему дали, и устроил в Вестминстерском дворце собрание прелатов, знати и советников из добрых городов Англии. Он хотел обсудить с ними вопрос о французском престоле и узнать, что он может и должен сделать. Когда все собрались, Лондон оказался очень сильно запружен народом. Ведь, помимо тех, кто получил письменные приглашения, туда прибыло множество прочих людей, желавших узнать новости, ибо повод собрания казался им очень важным.
И вот в Вестминстерском дворце открылись заседания совета. Самая большая зала дворца была наполнена прелатами, знатью и советниками из добрых городов Англии. Им всем велели сесть на скамьи, дабы каждому было легче лицезреть короля, который восседал на престоле во всем блеске своего звания: в королевской мантии, с короной на голове и с королевским скипетром в руке. Двумя ступенями ниже сидели прелаты, бароны и графы, еще ниже сидело более шестисот рыцарей, и, наконец, в последнем ряду сидели представители пяти английских портов и советники из добрых городов и крепостей страны.
Когда все вошли в залу и расселись в надлежащем порядке, установилась тишина. Затем с места поднялся один английский клирик, искушенный в вопросах закона и права и великолепно владевший тремя языками: латинским, французским и, собственно, английским. Он повел свою речь очень умело — не торопясь, громким голосом и на английском языке, дабы всем слушателям было легче понимать его доводы (ведь всегда легче постигнешь то, что сказано и объяснено на языке, коему ты обучен сызмальства, нежели на каком-то еще). Радом с этим клириком находился мессир Робер д’Артуа, который еще за три или четыре дня до заседания дал ему наставления обо всем, что он должен сказать. Поэтому клирик изложил по пунктам и статьям лишь то, о чем мессир Робер прежде твердил королю и некоторым сеньорам: а именно, сколь большое право имеет на французские земли и корону их государь, по чьему приглашению они здесь собрались.
Выступающий говорил весьма рассудительно и обстоятельно, так что все ему внимали охотно, а когда его речь подошла к концу, он, от имени короля, попросил совета относительно всех этих дел. Тут все сеньоры и прелаты стали переглядываться между собой, и на какое-то время в зале установилась тишина. Никто открыто не говорил, но повсюду слышалось великое шушуканье.
Насколько мне известно, выступить с ответом было доверено и поручено графу Генриху Ланкастеру, как самому близкому королевскому родственнику из там присутствовавших. Он был хорошо подучен, что сказать, и потому сразу нашелся со словами. Сначала он, как и следовало, воздал честь королю и всем сеньорам, а затем молвил:
