Англичане, разделенные на три рати, совершенно спокойно сидели на земле, но лишь только увидели приближающихся французов — сразу поднялись на ноги и очень собранно, без малейшего страха построились к бою. В рати принца был наведен особенно строгий порядок, ибо там твердо полагали, что примут на себя главное бремя битвы. Лучников построили в виде бороны на переднем крае, а латников — в глубине. Вторую рать поместили поодаль, дабы она поддержала первую, если будет нужда. Король Англии со своей ратью расположился еще дальше. Заняв холм, на котором стояла ветряная мельница, он находился там, на самом верху, дабы обозревать всё вокруг себя. Королю было тогда примерно 36 лет. Находясь в расцвете молодости, он вёл себя очень уверенно во всех своих делах.
Когда король Филипп Французский довольно близко подъехал к тому месту, где построились англичане, и увидел их, то в нем взыграла кровь, ибо он питал к ним лютую ненависть. И вылетел у него из головы весь порядок действий, предложенный Ле-Монном де Базелем. Он очень громко воскликнул:
«Клянусь душой и телом, я вижу моих врагов и желаю сразиться с ними! Велите, чтобы генуэзцы выдвинулись вперед и начали битву, во имя Бога и монсеньора Святого Дионисия!»
Тогда арбалетчикам дали дорогу, но некоторые из них показали, что вовсе не горят желанием идти в бой, поскольку они уже совсем устали, пройдя шесть лье пешком от самого Абвиля и неся на себе свои арбалеты. Начальник генуэзских арбалетчиков[1051] сказал во весь голос:
«Нас заставляют действовать вопреки распоряжению маршалов! Прежде нам сказали, что сегодня мы здесь отдохнем и приведем в порядок снаряжение. А теперь от нас хотят, чтобы мы, совсем усталые, немедленно шли в бой!»
Эти речи были переданы и доложены графу Алансонскому, который из-за них жестоко разгневался и сказал тем, кто находился рядом:
«Поглядите! Приходится обременять себя таким сбродом! Они хороши только за столом! Убить их всех! От них больше помех, чем пользы!»
Пока продолжались эти разговоры да задержки, и пока генуэзцы собирались вместе, с небес хлынул ливень — такой сильный и беспросветный, что удивительно было поглядеть! Засверкала молния, загрохотал гром, и казалось, что близится настоящий конец света. В то же время появилась стая ворон. Очень большая и густая, она пролетела над двумя войсками, издавая великий шум. Тогда сказали некоторые рыцари и с той, и с другой стороны:
«Прежде чем наступит ночь, здесь будет великая битва, кровопролитие и людское смертоубийство, к кому бы ни склонилась победа».
После этих событий, незадолго до заката, буря стихла и засияло солнце, красивое и яркое. Французам оно светило в глаза, а англичанам — в спину. Когда все генуэзцы собрались вместе и уже должны были наступать на англичан, они дружно, многими голосами начали вопить, да столь громко, что это было удивительно! Они так делали, чтобы напугать англичан, но те не придавали этому значения. После короткого перерыва генуэзцы закричали второй раз, а затем точно так же и третий, ибо у них это в обычае. Они продвинулись еще дальше, натянули тетивы своих арбалетов и начали стрелять. Когда английские лучники увидели, что происходит, то сделали один шаг вперед и выпустили свои стрелы, которые стали падать и сыпаться на генуэзцев столь густо, что это напоминало снег. Генуэзцы вовсе не привыкли иметь дело с такими лучниками, какими были эти из Англии. Когда они почувствовали стрелы, вонзавшиеся им в руки, грудь и летевшие им в лица, причем с такого дальнего расстояния, на которое они сами стрелять не могли, то пришли в смятение и тотчас были разбиты. Многие перерезали тетивы своих арбалетов[1052], а другие их побросали. Повернувшись спиной к противнику, они хотели бежать, но не смогли этого сделать, ибо путь им преграждали латники. Когда король Франции и его брат, граф Алансонский, увидели, сколь худо держатся генуэзцы, то сказали:
«Убивайте пехоту! Убивайте пехоту! Они нам мешают и без нужды загораживают дорогу!»
