– Наша задача – выжить, – заявил Одноглазый так самодовольно, что ясно было: он собирается поддеть Гоблина. – А это значит, что не следует отвлекаться на первый же цирковой трюк, который тебе покажут.
– Какого беса ты имеешь в виду?
– Имею в виду, что, пока вы рты разевали на того клоуна, другой проскользнул за утесами и кого-то ссадил на землю.
Мы с Гоблином поглядели в сторону красных скал. Никого.
– Слишком поздно, – сказал Одноглазый. – Улетел. Но кому-то придется ловить лазутчика.
Одноглазому я верил.
– Эльмо! Иди сюда!
Я объяснил ему, в чем дело.
– Зашевелились, – пробормотал Эльмо. – А я только начал надеяться, что про нас забыли.
– Нет, не забыли, – возразил Гоблин. – Никак уж не забыли.
И снова я почувствовал: что-то у него на уме. Эльмо оглядел пространство между нами и утесом. Он хорошо знал эти места. Как и все мы. В один прекрасный день наши жизни будут зависеть от того, кто знает их лучше – мы или противник.
– Ладно, – сказал он себе. – Посмотрим. Четверых возьму. Только с Лейтенантом посоветуюсь.
Лейтенанта по тревоге не гнали. Он и еще двое стояли на страже у входа в жилище Душечки. Если враг и доберется до нее, то лишь через их трупы.
Летучий ковер умчался на запад. Я удивился: почему твари равнины его не преследуют? Подойдя к менгиру, который заговорил со мной утром, я спросил об этом. Но вместо ответа менгир произнес:
– Начинается, Костоправ. Запомни этот день.
– Ладно. Запомню.
И я называю этот день Началом, хотя часть излагаемой истории произошла много лет назад. Это был день первого письма, день Взятого, день, когда пришли Следопыт и пес Жабодав. Последнее слово менгир оставил за собой:
– Чужаки на равнине.
Защищать летающих тварей за то, что они не напали на Взятого, камень не стал.
Вернулся Эльмо.
– Менгир говорит, – сказал я, – что к нам могут пожаловать новые гости.
Эльмо поднял брови:
– Следующие часовые – ты и Молчун?
– Ага.
– Будь внимательнее. Гоблин, Одноглазый – ко мне!
Они пошептались втроем, потом Эльмо взял с собой четверых юнцов и пошел на охоту.
Когда наступила моя вахта, я вышел наверх. Эльмо и его людей я не заметил. Солнце стояло низко, менгир исчез, и тишину нарушал только шепот ветра.
Молчун сидел в тени тысячекораллового рифа; солнечные лучи, пробиваясь сквозь переплетение ветвей, усеивали его пятнами. Коралл служит хорошим укрытием. Редкий обитатель равнины не опасается его яда. Для часовых местная экзотика опаснее врагов.
Я прополз, пригибаясь, между смертоносными колючками, чтобы присоединиться к Молчуну. Это высокий тощий немолодой мужчина; казалось, его черные глаза видят мертвые сны. Я отложил оружие:
– Есть что-то?
Он отрицательно качнул головой. Я разложил принесенные подстилки. Вокруг нас изгибались и карабкались на двадцатифутовую высоту коралловые ветви и веера. Видели мы только брод через ручей, несколько мертвых менгиров да бродячие деревья на дальнем склоне. Одно стояло у ручья, опустив в воду насосный корень; словно почувствовав мой взгляд, оно медленно отступило.
С виду равнина совершенно голая. Есть обычные пустынные обитатели – лишайники и саксаул, змеи и ящерицы, скорпионы и пауки, дикие псы и земляные белки, – но их не много. Встречаются они, как правило, там, где меньше всего нужны. Это относится и к другим обитателям равнины. По-настоящему странные вещи происходят именно в самый неподходящий момент. Лейтенант утверждает, что человек, затеявший самоубийство, может годами здесь жить без малейших неудобств.
Основными цветами являются красный и коричневый – песчаниковые утесы раскрашены во все оттенки ржавого, охряного, кровавого и винного, с редкими оранжевыми слоями. Там и сям разбросаны белые и розовые коралловые рифы. Настоящей зелени нет – листья бродячих деревьев и саксаула имеют серо-зеленый цвет, в котором от зеленого осталось одно название. Менгиры, как живые, так и мертвые, в отличие от всех прочих камней равнины, имеют мрачную серо-бурую окраску.
По заросшей осыпи, огибая утесы, скользнула тень, огромная – много акров – и слишком темная для облака.
– Летучий кит?
Молчун кивнул.
Кит пролетел высоко, со стороны солнца, и я так и не разглядел его. Я уже много лет ни одного не видел. В прошлый раз мы с Эльмо пересекали равнину вместе с Шепот, по приказу Госпожи. Так давно? Время летит и радости не приносит.
– Странны воды под мостом, друг мой. Странны воды под мостом.
Он кивнул, но ничего не сказал. Он – Молчун.
За все годы, что я его знаю, он не произнес ни слова. И за все годы службы в Отряде – тоже. Но и Одноглазый, и мой предшественник-хронист утверждают, что он отнюдь не нем. Сведя воедино накопившиеся за долгие годы намеки, я пришел к твердому убеждению, что в юности, еще до прихода в Отряд, он дал великую клятву молчания. Но в Отряде действует железное правило – не лезть в прошлое вступившего; и почему он принял такое решение – я до сих пор и не смог выяснить.
