Я видел, как с его губ едва не срывались слова, когда что-то злило или веселило его, но всякий раз он останавливал себя в последний момент. Его долго пробовали подловить, спровоцировать, чтобы нарушил клятву, но большинство быстро оставило попытки. У Молчуна находилась сотня способов отбить охоту к шуткам – например, поселить клопов в постельной скатке шутника.
Тени удлинялись. Расползались пятна темноты. Наконец Молчун встал, перешагнул через меня и вернулся в Нору, двигаясь во мраке одетой в тьму тенью. Странный человек Молчун. Он не просто не говорит – он не сплетничает. Как к такому подступиться?
Однако он один из самых старых и близких моих друзей. Почему – непонятно.
– Эй, Костоправ. – Голос был гулок, как у призрака.
Я дернулся, и в кораллах раскатился злобный смех. Ко мне опять подкрался менгир. Я повернулся. Камень стоял на тропе, которой ушел Молчун, – все двенадцать футов уродства. Недоделок.
– Привет, каменюка.
Повеселившись за мой счет, менгир теперь меня игнорировал. Молчит как камень. Ха-ха.
Менгиры – основные наши союзники на равнине. Они ведут переговоры с другими разумными существами. Но о том, что творится вокруг, сообщают нам, только если это им выгодно.
– Как там Эльмо? – спросил я.
Никакого ответа.
Волшебные ли они? Нет, наверное. Иначе не выживали бы среди безмагии, которую излучает Душечка. Но что они тогда? Тайна. Как и бо́льшая часть здешних дивных тварей.
– Чужаки на равнине.
– Знаю, знаю.
Появились ночные звери. Порхали и мерцали над головой светящиеся точки. Летучий кит, чью тень я видел на закате, проскользил высоко на востоке, и я смог рассмотреть только его светящееся брюхо. Скоро кит снизится, выпустит щупальца – и давай ловить все, что попадается на пути.
Поднялся ветерок. Ноздри мне щекотали пряные запахи. Ветер посвистывал, хихикал, шептал и бормотал в кораллах. Издалека доносился звон ветровых колокольцев Праотца-Дерева.
Праотец-Дерево – единственный в своем роде, первый ли, последний, не знаю. Но вот он стоит, двадцать футов в высоту и десять – в обхвате, хмурится у ручья, вызывая чувство, близкое к страху; корни его впились в самый центр равнины. Молчун, Гоблин и Одноглазый пытались понять, что же он такое. И никому это не удалось. Дикари из немногочисленных племен равнины обожествляют его. Они говорят, что он стоит тут с начала времен. Глядя на него, можно в это поверить.
Встала луна, легла на горизонт, ленивая и брюхатая. Мне показалось, что ее диск пересекло что-то. Взятый? Или одна из тварей равнины?
У входа в Нору послышался шум. Я застонал. Гоблин и Одноглазый. Только их мне и не хватало. С полминуты я злобно мечтал, чтобы они убрались.
– Заткнитесь. Слышать не хочу вашего бреда.
Из-за рифа показался Гоблин, ухмыльнулся, подначивая меня. Выглядел он отдохнувшим и набравшимся сил.
– Дергаешься, Костоправ? – спросил Одноглазый.
– Еще как! Вы-то тут что делаете?
– Свежим воздухом дышим. – Он склонил голову к плечу, глянул на контуры дальних утесов.
Ясно. Беспокоится за Эльмо.
– Все с ним будет в порядке, – сказал я.
– Знаю, – ответил Одноглазый. – Соврал я. Душечка нас послала. Она чувствует, как что-то ворочается на западной окраине безмагии.
– И?
– Не знаю я, что это, Костоправ.
Внезапно тон его стал извиняющимся. Горьким. Если б не Душечка, он знал бы. Он чувствует то же, что ощущал бы я, оставшись без своих медицинских инструментов, не способный заниматься тем, чему учился всю жизнь.
– И что делать будете?
– Костер разложим.
– Что?
…Костер ревел. Одноглазый расстарался: добытого им сушняка хватило бы, чтобы обогреть пол-легиона. Пламя оттеснило темноту на пятьдесят футов в стороны, до самого ручья. Последние бродячие деревья сгинули. Наверное, учуяли Одноглазого.
Они с Гоблином приволокли упавшее дерево – обычное. Бродячих мы не трогаем, разве что ставим вертикально тех, кто от неуклюжести споткнулся на собственных корнях. Но это бывает редко. Они нечасто путешествуют.
Колдуны скандалили, выясняя, кто из них отлынивает от работы, а потом и вовсе уронили дерево.
– Исчезаем, – скомандовал Гоблин, и через секунду обоих колдунов и след простыл.
Я ошарашенно поглядел в темноту, но ничего не увидел. И ничего не услышал.
Я изо всех сил старался не заснуть и, чтобы не скучать, занялся колкой дров. А потом ощутил нечто странное.
Я замер с занесенным топором. Давно ли на границе освещенного круга собираются менгиры? Я насчитал четырнадцать. Их тени были длинны и черны.
– В чем дело? – спросил я.
Нервы мои были изрядно напряжены.
– Чужаки на равнине.
Что ж они все одну песню тянут? Я пристроился спиной к огню, кинул за спину пару поленьев, подкармливая пламя. Круг света расширился. Я насчитал еще десяток менгиров.
– Это уже не новость, – произнес я наконец.
– Один идет.
А вот это новость. И сказано таким тоном, какого я у менгиров еще не слышал.
