Далеко-далеко, в Нарнии, король Рилиан, как должно похоронил своего отца, Каспиана Десятого, Мореплавателя, и должное время носил траур. Воссев на престол, Рилиан правил мудро, и страна его процветала, хотя лягва-мокроступ по имени Зудень (чьи ступни, кстати сказать, недели через три стали как новенькие) часто говаривал, что ясное утро — к ненастью, а счастливые времена — не вечны. Дыра в косогоре так и осталась незаделанной; летними днями нарнианцы спасаются в ней от жары, катаются на лодках с фонарями по темному подземному морю, поют и рассказывают друг другу о городах, оставшихся глубоко на дне. Если вам когда-нибудь повезет, и вы сами окажетесь в Нарнии, не забудьте заглянуть в те пещеры.
В последние дни Нарнии на западной ее окраине, далеко-далеко за Фонарным углом, или урочищем, и совсем неподалеку от большого водопада жил-был Обезьяныч. И был этот Обезьяныч столь стар, что никто уж не помнил, когда и откуда он появился в этих краях. И был он самым умным, самым безобразным, самым морщинистым из всего обезьяньего рода — таким он был самым-самым, что и представить себе невозможно. Жил Обезьяныч на дереве, в хижине из сучьев и листьев, а прозывали его Глумом. И никто из местных лесных жителей не желал иметь с ним дела — ни животные, ни люди, ни гномы, — если не считать одного ишака по прозвищу Глуп. Глум и Глуп жили по соседству и были друзьями. То есть так они друг друга называли, а на самом-то деле, если посмотреть со стороны, Глуп для Глума скорее был слугой, чем другом. За двоих работал ишак. Скажем, пойдут они по воду на реку: Глум наполнит бурдюки, а Глуп их тащит. Иль понадобится что-то на базаре (а базар неблизко, в городе Каменный Брод, ниже по реке): ишак с пустыми корзинами на спине топает туда, а обратно — с полными и тяжелыми — он же. Принесет ишак вкусненького, а Глум все сожрет один, приговаривая:
— Видишь ли, друг мой Глуп, я — не ты: не могу я прокормиться травой да чертополохом, а ты можешь. Только и мне ведь нужно поддерживать чем-то свое бренное тело? Стало быть, все у нас по справедливости.
Глуп на это отвечал неизменно:
— Ну конечно, Глум, конечно. Я понимаю.
И никогда не сетовал, потому что знал: Глум вон какой премудрый; для простого ишака водить дружбу с таким мудрецом — честь великая. Когда же Глуп вдруг начинал артачиться, Обезьяныч ему выговаривал:
— Послушай, Глуп, ведь я умнее тебя, не так ли? Но и ты, Глуп, достаточно умен, чтобы понять, что ты глуп.
И Глуп всегда соглашался:
— Да, да. Что правда, то правда. Глуп и впрямь глуп.
После чего, вздохнув, делал все, как велел ему Глум.
Однажды ранним вешним утром эта парочка прогуливалась по берегу Чана. (Чан — было такое озеро в западной Нарнии и лежало оно у подножия гор. Вытекала из него нарнианская река Великая, а впадал в него горный поток, низвергаясь грохочущим водопадом с высоченного скалистого уступа. Вот почему вода в том озере всегда кипела, пенилась, коловращалась, будто варево в чане. Оттого и назвали озеро Чаном.) Так вот, гуляли друзья по бережку (а было то ранней весной, когда в горах диких западных земель таял снег и водопад набух полой водой), любовались бурлящим озером, и вдруг Глум ткнул своим темным морщинистым пальцем в сторону водопада:
— Погляди! Что это там?
— А что там? спросил Глуп.
— Что-то желтое. В водопаде. Вон, опять! Гляди-ка, плывет по озеру. Обязательно нужно выяснить, что это за штука.
— Обязательно? — переспросил Глуп.
— Конечно, — отвечал Глум. — А вдруг штука полезная? Будь другом, Глуп, сплавай и принеси. Тогда мы сможем разглядеть ее как следует.
— Сплавать и принести? — переспросил ишак, шевеля длинными ушами.
— Конечно. А иначе как мы узнаем, на что она годится, если ты ее не достанешь? — удивился Обезьяныч.
— Но… но… — задумался Глуп, — а сам бы ты не мог бы… э… сплавать? Потому как это тебе хочется знать, что это за штука, а мне вовсе не хочется. И потому как ты совсем как человек или гном — у тебя есть чем хватать и держать, у тебя руки. А у меня только копыта.
— Вот как? — воскликнул Глум. — Не ожидал я от тебя такого. Нет, нет, никак не ожидал!
— А чего? — спросил ишак упавшим голосом, уж очень обиженный у Глума был вид. — Я всего-то и сказал…
— Ты сказал, что я должен лезть в воду, — подхватил Обезьяныч. — Как будто тебе не известно, сколь слаба обезьянья грудь и как легко мы простужаемся! Что ж, прекрасно! Я полезу! Я и так уж продрог на ветру. Брр… Но я полезу. И, скорее всего, умру. И ты еще поплачешь на моей могилке… — Голос Глума пресекся, будто он сам вот-вот разрыдается.
— И-йа, не надо! Пожалуйста, не надо! Прошу тебя, не надо, — с надрывом проревел ишак, — Я ничего такого не думал. Правда, правда, не думал. Ты же знаешь, какой я глупый — у меня в голове больше одной мысли не умещается. Вот я и забыл про обезьянью слабую грудь. Я с удовольствием сплаваю. А тебе никак нельзя. Обещай мне, Глум, что ты туда не полезешь.
