Глум обещал, а Глуп — цок-цок-цок — зацокал всеми четырьмя копытами по скалистому берегу туда, где полегче спуститься к воде. То, что вода в озере студеная, это еще полбеды, а вот буруны и водовороты — не шутка. Стоял Глуп, дрожал и никак не мог решиться. Тогда Глум, стоявший позади, задумчиво так молвил:
— Давай-ка я слазаю, Глуп, у меня это лучше получится.
А Глуп, услышав слова Глума, воскликнул:
— Нет, что ты! Ты же обещал. Я сейчас… — И плюхнулся в озеро.
Он ушел с головою в пену, хлебнул воды и ничего не видел. Пока барахтался, его отнесло от берега, и попал он в самый водоворот. Понесла быстрина его по кругу, по кругу, все быстрее, быстрее, а потом бросила прямо под самый водопад. Поток обрушился на него всею мощью и потащил вниз, на дно, в такую глубь, что Глуп успел даже подумать — воздуха ему не хватит. Однако вынырнул. И совсем рядом с той самой штуковиной, которую должен был достать. Но схватить не успел — водопад уволок ее на дно. А когда она вынырнула, ишака отнесло совсем в другую сторону. Но в конце концов уставший до смерти, измочаленный и продрогший Глуп ухитрился ухватить эту штуку зубами и поплыл к берегу, волоча ее и подталкивая. А штука оказалась большущая — размером с ковер перед камином, — да к тому же тяжелая и скользкая, и путалась в ногах, мешая плыть.
И вот, бросив ее к ногам Глума, стоит Глуп весь мокрый, дрожащий и никак не может отдышаться. А Обезьяныч даже не взглянул на друга, не посочувствовал. Обезьянычу было не до ишака: он ходил вокруг штуковины, щупал, тискал и нюхал ее. В глазах его блеснул злой огонек.
— Это не штука, а львиная шкура, — сказал он.
— Иа, иа, неужели? — Глуп никак не мог прийти в себя после купания.
— Интересно… интересно… интересно, — бормотал Глум, что-то обдумывая.
— Интересно, интересно, — повторил Глуп немного погодя, — кто убил этого бедного льва? Его нужно похоронить. Мы должны его похоронить.
— Хе, — возразил Глум, — Лев-то был не говорящий. Наверняка. Там, выше водопада, в диких западных землях нет говорящих животных. Эту шкуру носил бессловесный дикий Лев.
Между прочим, так оно и было. Человек-охотник убил дикого льва и снял с него шкуру далеко-далеко в диких землях, и случилось это несколько месяцев тому назад, и… Но не будем отвлекаться, то совсем другая история.
— Все равно, Глум, — заупрямился Глуп, — даже если Лев был дикий и бессловесный, разве мы не должны похоронить его с почестями? Потому что разве не все львы… я хочу сказать, все львы священны. Потому что Великий Лев, он тоже… Разве не так?
— Не забивай себе голову всякими глупостями, Глуп, — отмахнулся Глум. — Ты же сам прекрасно знаешь, что ты глуп. А из этой шкуры мы справим тебе отличную теплую зимнюю одежку.
— He-а, — покачал головою ишак, — мне думается, не надо. Потому что это будет похоже… ну, потому что другие подумают… а мне не хочется…
— Не пойму, о чем ты, — хмыкнул Глум, по-обезьяньи почесываясь.
— Потому что нехорошо глупому ишаку рядиться в львиную шкуру, — пояснил Глуп. — Потому что это насмешка над Великим Львом, над самим Эсланом.
— Хватит тебе, не спорь! — поморщился Глум. — Что может ишак понимать в таких материях? Уж позволь мне думать за нас двоих, коль скоро сам не умеешь. Разве я лезу в твои дела? Нет. Потому что знаю: вовсе не все мне по силам. Потому что понимаю: кое в чем ты меня превосходишь. Вот, к примеру, почему я согласился, чтобы именно ты полез в озеро за этой шкурой? Потому что знал, у тебя это лучше получится. Но ведь кое-что у меня получаетсй лучше, чем у тебя. Или, по-твоему, я вообще ни на что не годен? Будь справедлив, Глуп. Пусть каждый делает свое дело.
— Ну, конечно, конечно, если ты так полагаешь, — кивнул ишак.
— Да, я так полагаю, — продолжал Глум. — А еще я полагаю, что сейчас тебе лучше всего сбегать в Каменный Брод, поглядеть, нет ли там на базаре апельсинов или бананов.
— Ох, Глум, я слишком устал, — заупрямился Глуп.
— Разумеется. Но кроме того, ты промок и замерз. Тебе надо согреться. Пробежка в таких случаях очень полезна. А если учесть, что сегодня в Каменном Броде базарный день…
И Глуп, как всегда, дал себя убедить.
Глум, избавившись от ишака, по-обезьяньи — то на двух ногах, то на четвереньках — доковылял до своего дерева, а там — с ветки на ветку — до своей хижины, и всю дорогу, ухмыляясь, балабонил что-то себе под нос. Взял иглу, моток ниток и большие ножницы (столь премудр был Обезьяныч, что умел даже шить — научился у гномов), сунул моток за щеку, словно леденец (а нить в мотке была толстая, как бечевка, и щека у Обезьяныча раздулась, будто шар), иглу зажал в губах, ножницы — в кулаке, спустился с дерева и поковылял обратно к львиной шкуре. Присел над нею на корточках и принялся за работу.
