Сперва я опешил от величины культовой конюшни. Тарг, когда только сошелся с матерью, построил самый большой хлев в деревне. Мать ругалась и говорила, что нельзя делать хлев таким огромным, коровы зимой померзнут, а отчим отмахивался от нее, мол, это одна корова померзнет, а он думает держать не меньше пяти коров. Пять коров точно не померзнут, друг об друга греться будут. Мать тогда едва ли не всплакнула: «Куда столько? У меня ж руки отсохнут их доить, да и ненадобно нам столько молока?». А отчим ей в ответ: «Как куда? Детишкам нашим! Хочу, чтоб не меньше десяти народилось!». Наверное, потому мать так сокрушалась из-за того, что не может выносить ему дитя, потому и старалась, потому и померла.
Так вот наш превеликий хлев на пять коров уместился бы лишь в одном уголочке этой конюшни. По широкому проходу, вымощенному мелкими гладкими камушками, легко бы проехала телега, по левой стене висели масляные лампы, а вдоль правой шли стойла, одно за другим, и с моего места казалось, будто они нигде не заканчивались, так и тянулись вдоль всего замка. Почти из каждого стойла виднелась конская надменная морда. Уж не знаю почему, но все лошади, на которых ездят верхом, то бишь верховые, казались гордыми и заносчивыми, будто считали себя лучше, чем простой люд. То ли дело наши, крестьянские! У них морды добрые, глаза ласковые, и каждая тянется тебя обнюхать: не принес ли яблока или сухаря на угощение.
— Фарик! — крикнул брат Арнос. — Помощников тебе привел, урожай сего года. Покажи им, что да как тут делать надобно!
— Добро! — отозвался некто из глубины.
Арнос еще раз напомнил, чтобы мы слушались Фарика, и поспешил обратно.
Фарик вынырнул из недр конюшни, и я немного подивился, для чего брат Арнос остерегал нас от споров с конюхами. Мне было б проще рассориться с самим Арносом, чем с этим человеком. Главный конях был крепок, жилист и суров, изрядно поломанный нос смотрел в сторону, а вот узкие, будто прищуренные, зеленые глаза — прямо и безо всякого смущения перед дворянами. Фарик в один миг оценил нас, взвесил и поставил в самый конец всех знакомцев, включая каждую лошадь, что он выпестовал. Волосы и бороду он стриг коротко, и жесткие пряди торчали, ничуть не скрывая белый рубец над бровью и несколько мелких ожогов.
— Первогодки, значит? — сказал Фарик, не глядя на брата Арноса. Видать, адептусов он ставил ничуть не выше новусов. — Двое — на стойла, двое — на воду.
Его взгляд задержался на мне.
— Из простых? Верхом ездил когда?
Я кивнул, потом помотал головой.
— Зато к лопате привыкший. Будешь вычищать стойла, а ты, — он указал на другого новуса по имени Далмир, — наполняй тачку и кати ее вон туда. Убирать не только навоз, но и солому.
Он отвел нас к закутку, откуда вытащил две деревянные лопаты и тачку на одном колесе, потом забрал оставшихся новусов с собой и ушел. Мы же рьяно принялись за дело. Сперва я по глупости открыл стойло, чтобы зайти внутрь и выгрести лишнее, но конь с чего-то вдруг вздыбился и едва не пробил копытом мне голову. Видать, разозлился, что в этот раз за ним дерьмо выносить будет не благородный господин, а кто-то из черни.
— И как теперь быть? — растерянно спросил я.
— Может, снизу? — предложил Далмир. — Дверь стойла короткая, лопату можно просунуть.
Зато палка у лопаты не такая длинная. Я опустился на колени и выгреб всё, до чего дотянулся, к нам в проход. Далмир наскоро закидал собранное в тачку, и мы двинулись к следующему стойлу. Там я не стал испытывать удачу и сразу наклонился к прогалу меж дверью и полом.
Когда тачка наполнилась, Далмир покатил ее куда было сказано, и вернулся уже не один, с ним пришли два парня наших лет или чуть старше.
— Вот они какие, первогодки! — весело сказал один из них с забавной рожей.
«Забавной», потому что он походил на ярмарочную куклу — курчавые волосы, оттопыренные уши, очень улыбчивое лицо и крошечные глазки, будто по набитой тряпками кукольной голове два раза углем чиркнули.
— Ого, а ты знал, куда идешь! — он кивнул на мое платье. — Тоже кто-то из родичей в культе? Подсказал, что брать нужно?
И ведь правда, эти парни были одеты куда проще, чем тот же Далмир. Может, помощники конюха?
— Я — Эржик. Эржик из рода Хартенберг, — он слегка поклонился. Ну, в точности, как добряк-недотепа из ярмарочной сценки.
— Меня звать Лиором. Значит, вы новусы?
Вряд ли дворяне по доброй воле пошли служить в культ конюшими.
— Именно так. Пришли на подмогу. Вернее, нас прислали. Одной лопатой эти долгоровы конюшни за всю жизнь не вычистить — пока дойдешь до последнего стойла, в первом уже будет навалено по колено. Лиор. А из какого рода?
Новусы. Наши старшие братья. Мне пришлось по нраву, что этот Эржик не чинился, ловко плюхнулся вниз и в несколько взмахов выволок оттуда и запачканную солому, и кучу конских яблок. Но для чего он первым делом сказал свой род и начал расспрашивать о моем? Про Далмира он, видать, уже вызнал и взялся за меня.
— Я поклялся культу в верности и отрекся от рода, как и все прочие новусы.
Эржик выпрямился, глянул на меня и спросил:
