– Не понимаю, – ответил я на английском.
– Хочешь чаю? – спросил офицер на русском.
Я не ответил. Звук мотора, скрип тормозов. К мечети подкатил автомобиль. Вошли три офицера в форме. Два турка, один немец. Немцу подали стул. Турки остались стоять. Местный офицер коротко доложил обстановку вновь прибывшим. По вниманию, с которым немец выслушал доклад, я понял: немец вдадеет турецким, и владеет достаточно хорошо. Оберст – полковник. Наверняка, из военной разведки!
Оберст повернулся ко мне, спросил на английском с грубым прусским акцентом:
– Каким ветром вас занесло в эту туземную роту, господин сержант?
– «Умный человек, ничего не скажешь», – подумал я. – «Начинает допрос в форме дружеской беседы, будто двадцать лет уже знакомы!».
Ответил коротко:
– Мобилизация, сэр!
– Вы англичанин, сэр?
– Только наполовину, сэр. Мой отец был коммерсантом в Бомбее, а мама из хорошей семьи брахманов, сэр. Я получил не плохое образование для мальчика, потерявшего отца. Холера, сэр.
– Ваши спасители, – оберст показал своим массивным подбородком на турков, – утверждают, что вы русский.
– Я месяц изучал русский по «Инглиш – раша дикшенри», сэр. Но запомнил только несколько слов, сэр. Это на случай военного сотрудничества и взаимодействия с союзниками, сэр.
– Понятно, – сказал оберст. Спросил:
– Назовёте своё имя, сэр? Должность, номер войсковой части, цель вашего появления в цивильной одежде с оружием в расположении турецкой армии?
– Могу. Моё имя Адам Смит. Родился в Бомбее. Домашний учитель английского в доме богатого землевладельца. Я переводчик с хинди и с тюркского на английский при штабе. В Месопотамии всего пять дней. Более ничего не могу прибавить. Меня одели в этот халат и послали неизвестно куда.
– Вас взяли с оружием в руках. Вы знаете, что ждёт шпиона, пойманного с поличным во время военных действий?
– Не знаю, сэр. Я не умею стрелять. Я не стрелял. Я боюсь выстрелов. Мой пистоль может кого-нибудь убить.
– Готовы сотрудничать?
– Что это значит, сэр?
Оберст встал, вздохнул, обернулся к туркам и, вдруг, с полуоборота молниеносным движением для человека своего возраста и комплекции ударил меня в лицо.
Со связанными руками мне было невозможно удержать равновесие. Я упал.
– Татарише швайн! – сказал оберст.
Приказал туркам:
– Раненый лейтенант англичанин ваш. Делайте с ним, что хотите. Может, командование наградит. А этого я забираю с собой.
В мечеть вошёл ещё один турок с погонами унтер-офицера. В его руках коробка с полевым телефоном. За ним второй турок с катушкой провода.
– С господином полковником будут говорить из штаба фронта! – доложил он своему офицеру на «тюрк дили».
Оберст взял трубку, прохрипел в неё на немецком:
– У аппарата оберст абвера Зигфрид-Рейнгольд барон фон Реайнхардт, экселенц!
*****
Так, начались мои скитания из контрразведки в контрразведку, из одного лагеря для военнопленных в другой, пока я не очутился в германской Баварии в мало чем известном городишке Ингольштадт. В крепости, принимавшей в свои стены военнопленных офицеров чуть ли не всех союзных стран, воюющих против Германии. Но не всех офицеров, разумеется.
ГЛАВА XIX.
Камера в Лефортовском зиндане. Москва 1924-го года. Допросы. Что вы скрываете?! Поединок магов. Документы. На беседе у Бокия. Аудиенция у Петерса. Документы. Побег из Ингольштадта. Как выкупить своё прошлое?
«Хроники»
Кудашева Александра Георгиевича.
Конец сентября 1924 года.
Полторацк – Москва.
Этой простой командой началось для меня не только раннее утро двенадцатого сентября 1924-го года, но и новый этап жизненного пути:
– Кудашев, подъём!
Горячий душ, кусочек чёрного мыла. Завтрак от заведующего ДОПРом Харитонова не для всех: четверть «кирпичика» пшеничного «железнодорожного» хлеба с поджаренной высокой корочкой, варёное яйцо, кружка горячего настоящего чёрного китайского чая сорт № 2 Московской чаеразвесочной фабрики имени Ленина с парой кусочков колотого сахара Краснопресненского сахаро-рафинадного завода имени Мантулина .
Получил передачу – пару тёплого белья, носки, сорочку, полотенце, шерстяной свитер, новую солдатскую суконную шинель без погон, без петлиц. Письмо от Леночки. Прощальное. Поцеловал последние строчки: «Храни тебя, Господь, Саша!».
Всё понятно. Скоро зима. Возможно, зимовать придётся не в тёплом Закаспии.
Предчувствую, сегодня у моей камерной мышки должен смениться её кормилец. Положил для неё в уголочке четверть яичка и корочку хлеба. Счастливо оставаться.
Жду команды «С вещами на выход!».
Вот и звон ключей. Я уже у дверей по стойке «смирно» с узелком в руке.
Восемнадцатого сентября был доставлен в Москву и водворён в камеру Лефортовской тюрьмы. Прошёл соответствующие личные обыски, стрижку, бритьё, санобработку, расписался в ознакомлении с правилами.
В этот же день был вызван на допрос.
