Через час в санизолятор пожаловал судмедэксперт. Представился: Пётр Иванович Филимонов. Внешность самая располагающая к общению. Седые волосы, небритые щёки. Хорошее русское лицо, голубые глаза. Улыбка.
Но я видел: ко мне приближается спрут.
Осьминог в своей внутренней сущности. Такой, каким его описывают французские энциклопедисты. Страшный умный морской хищник, меняющий свою окраску, способный опутать своими щупальцами любого противника и насладиться его агонией!
Я понял: то, что не удалось следователю Макухину, должен был исполнить Филимонов. Сломать меня. Откачать из колодца моего сознания то, что не удаётся ни в процессуальном порядке, ни под пытками.
Что можно было противопоставить осьминогу, жителю прохладных океанских глубин? Он уже представлял себе лёгкую победу над измученной психикой забитого обрезками резиновых шлангов Кудашева.
Я не слушал мягкого голоса Филимонова, его слов, не смотрел в его добрые голубые глаза, не ощущал его осторожных прикосновений рук, снимающих боль с моих гематом.
На все его бесчисленные попытки настроиться на волну моего сознания я ответил одним противостоянием – волею мысли, медитацией или самогипнозом, как хотите, назовите – названия этому нет, я начал превращаться большой округлый гранитный валун, каких много в горах южных широт. Всем своим телом я уже ощущал его гладкую красную в чёрную крапинку поверхность, его внутреннюю крепость и тяжесть. И безжалостное солнце, с каждой минутой всё более и более нагревающее камень. Вот, осьминог добрался до гранитного камня. Его руки-щупальца обвили камень. Холодны прикосновения чудовища. Но присоски не могут прижаться к горячей поверхности гранита. Нет, не хватает у спрута силы сдавить камень всей силой осьминожного объятия! А солнце всё сильнее нагревает гранит. Не удержится на его поверхности ни одна капля прохладной воды. Но и осьминог настойчив, его ледяные объятия пытаются остудить камень, сжать его так, чтобы раздробить глыбу в сыпучий гранитный песок! Нет, не сдавить ему камень. Гранитный валун сам начинает расти, увеличиваться в размере, и, вдруг, взрывается многотонной бомбой, превращая плоть осьминога в бесчисленные огненные лоскутки плоти!
Явление резонанса состоялась. Мой аккорд оказался мощнее.
Филимонов просто пришёл на работу.
Я боролся за собственную жизнь.
Психотерапевт судмедэксперт Филимонов упал сначала на колени перед моей кроватью, а потом, повернувшись вокруг своей оси, навзничь, на спину.
Медсестра громко взвизгнула. Раскрыла дверь санизолятора и закричала в коридор:
– Доктор! Семен Петрович! Скорее!
Набежали врачи.
Помощь потребовалась нам обоим.
Филимонову поставили диагноз: инфаркт.
Я обошёлся без инфаркта, но и меня напоили валерьянкой и сделали укол камфары на всякий случай.
На третий день переводчик Григорьев Женя, сотрудник Восточного отдела ОГПУ НКВД СССР, исполнил свои обещания.
В его сопровождении мы вышли на волю.
Григорьев извинился:
– Мне дали машину в один конец, только сюда. Сейчас поймаем такси или поедем на трамвае. Будете жить У Чистых прудов в Потаповском переулке. В коммунальной квартире, но в собственной комнате. А главное – с персональным телефоном. Питание в спецстоловой. Прикрепление и месячную книжку карточек я вам передам дома. Ваши соседи – наши сотрудники. Будете жить добрыми знакомыми. О работе разговоров вести не будете. Там не принято задавать вопросы биографического порядка. Сегодня и завтра отдыхаете. Послезавтра за вами в восемь ноль-ноль прибудет машина. Должны уже ждать у подъезда. Вы записаны на приём к самому Начальнику Восточного отдела Якову Христофоровичу Петерсу. Вроде все.
Я глянул на солнце. Листья лип и рябин сверкают золотом. Золотая осень.
Погода стояла чудная. Бабье лето!
Попросил своего провожатого:
– Пойдёмте пешком, Женя. Засиделся я в четырёх стенах. Размяться нужно. На Москву посмотреть. Или нельзя?
– Десять минут, Александр Георгиевич, хорошо? Не забывайте, Москва очень большой город. Пешком к вашему дому идти не менее часа!
Пошли пешком.
Я отдыхал душой и телом.
Москва! Как не вспомнить Александра Сергеевича:
«Москва! Как много в этом звуке для сердца русского слилось! Как много в нём отозвалось!».
Настроение было замечательное. Хотелось петь. Эх, на коня бы сейчас, да намётом по полям, по холмам, по перелескам!
Я ещё не знал, какой сюрприз меня ожидает.
Шли, молчали. Мне говорить не хотелось. Не стал расспрашивать человека из ОГПУ ни о чём. Дышал свежим воздухом. Думал. Вспоминал лекции юного политкомиссара, стрелка Бориса Львовича Шпица, представителя обкома партии из Туркменского ОГПУ. Что он про Петерса рассказывал? Припомнить перед знакомством не помешает.
