На столе следователя четыре тома – картонные папки толщиной в ширину ладони каждая. На верхней – моя фамилия с именем-отчеством. И оперативное «Дело» с номером апокалипсического Зверя. Ничего себе. Неужто, все документы на меня и обо мне? Кто это и когда успел?!
Дальше, как положено. Анкета, уточняющие вопросы.
Следователю лет сорок. Один ромб в петлице. Без очков. Глаза усталые, но не потерявшие, присущую этому роду профессионалов, пронзительность.
За вторым столом девушка-машинистка. Тоже в гимнастёрке и в двух ремнях портупеи с пустой кобурой. Шик.
Следователь представился: Замнач отдела Макухин. Показал мне текст военной присяги, данной мною месяц назад в Полторацке. Спросил:
– Ваша?
– Да, моя.
– Подпись собственноручная? Не отрицаете?
– Подпись моя. Не отрицаю.
– Правду будете говорить?
– Задавайте вопросы, отвечу.
– Тогда к делу. Повторяться не буду, материалы вашего дела, прошедшего военный суд с вынесением приговора, вами не обжалованного, мне известны. Начнём с фактов, ставших нам известными позже. Прошу вас, расскажите со всеми подробностями, как вы оказались в экспедиционном корпусе Армии Индии в Месопотамии, как, при каких обстоятельствах были взяты в плен турками под чужим английским именем Адама Смита, военного разведчика, а потом были отконвоированы в Баварскую крепость Ингольштадт. Вопрос понятен?
– Да.
– Тогда я слушаю.
Я рассказывал. Следователь слушал, не перебивал, машинистка печатала.
Я понимал: первый допрос – первое знакомство. Потом начнётся уточнение каждой отдельной, данной мною информации. Будут цепляться к каждой фразе, к каждому слову. Проверять информацию. Сопоставлять с иными, возможными показаниями иных свидетелей. Дело долгое.
Если бы только это, было бы не страшно.
Будет хуже, если мои показания вызовут интерес политический. Не дай Бог, оказаться в одном и том же месте, в одно и в то же время, со значительной личностью. Вот тогда попадёшь под пресс. Будешь писать то, что от тебя потребуют. И подписывать. При отдельно данной подписке ознакомления с ответственностью за дачу ложных показаний.
Так всё и пошло, поехало.
Напрямую, следователь ничего не требовал, конкретных вопросов не задавал, имени, которое ему было интересно, не называл.
Через пять дней стали бить, не давали спать.
Вопрос:
– Что вы скрываете?
Приказ:
– Говорите правду!
Я должен был догадаться сам, чего от меня хотели. Если так, лицо, на которое из меня выбивали нужные показания, должно было занимать очень высокое положение в СССР.
День за днём я повторял одну и ту же собственную историю с теми купюрами, которые для меня были жизненно необходимыми. Не сбивался, не противоречил сам себе ни в общем изложении, ни в мелочах. Четыре тома, увиденные на столе следователя в день моего первого допроса, больше не появлялись. Я понял, эти «картонки» – фикция, средство психологического давления – «нам всё известно».
Я уже умел не испытывать боли. Я научился спать стоя под светом лампы, выжигающей моё зрение. Наконец, принял решение: отключил собственное сознание. Спасибо моему дорогому незабвенному Снежному Ламе. Он спас мне жизнь.
Очнулся в больничке. Нашатырный спирт, внутривенная инъекция глюкозы, чашка крепкого бульона с яйцом, стакан сладчайшего чёрного чая с долькой лимона.
Красивая медсестра, чем-то похожая на Кунигунду. Я чуть было не назвал её Уной.
В дверь постучали. Медсестра отворила. Вошёл молодой человек в цивильном костюме при белой сорочке с вышитой цветными нитками планкой, с бумажным пакетом в руках и офицерским планшетом на ремешке через плечо. Снял белую полотняную фуражку с большим козырьком, шёпотом спросил медсестру: «Как?».
Она ответила громко:
– Молодцом. Будет жить!
Молодой человек передал бумажный пакет медсестре, подошёл к моей кровати. Наклонился, спросил:
– Александр Георгиевич! Как вы? Говорить можете?
Я не ответил, но кивнул головой.
Молодой человек улыбнулся. По-доброму улыбнулся. Я не почувствовал в нём ни лукавства, ни злобы. Он представился очень просто:
– Меня Женей зовут. Григорьев я, Женя. Я у товарища Петерса работаю переводчиком. Он знает вас. Привет передаёт, желает поправляться. Простите, только один вопрос.
Григорьев расстегнул планшет, вынул из него лист бумаги с машинописным текстом и размашистой чернильной подписью внизу – «Кудашев». Читать текст не было сил, я глянул на подпись, покачал головой. Сказал одними губами: «Не моя…».
– Мы так и думали, – сказал Григорьев. Убрал документ в планшет. Продолжил: – Сейчас к вам зайдёт врач, он же – судебно-медицинский эксперт. Осмотрит вас на предмет установления следов побоев. Не беспокойтесь. Вы здесь в изоляторе побудете два-три дня, потом я за вами заеду, отвезу вас на вашу квартиру. На вас готовятся документы о полной реабилитации. Выздоравливайте!
Ушёл.
Новость была хорошая. Примерно такое развитие событий в Москве я и предполагал ещё в асхабадской тюрьме. Замечательный оперативный приём: чтобы субъект лучше почувствовал себя в тепле и в комфорте, его сначала окунают в ледяную воду.
