«Через три луны мой отец будет мертв. Башня убьет его… — мысленно говорил между тем Нордид другу, — нам ни разу не дали увидеться — ведь в Башню Забвения можно войти лишь однажды. Но мой отец — о, они еще пожалеют о содеянном! — он может многое. Он явился мне через зеркало. Почти сразу, как его заточили в Башне. Больше контактов не было — боюсь, эта связь забрала у него слишком много сил… Стоит попытаться вытащить его оттуда — никто и не узнает, а потом поможем ему перебраться в Заморье. Но главное, что он успел сказать мне — я должен привести к нему чужестранца, который придёт с тобой на нашу встречу! Поэтому-то я и послал за тобой…»
— Что?! — от неожиданности агил произнес эти слова вслух, и ему понадобилось время, чтобы снова войти в транс.
«Да! Он именно так и сказал. Мне сильно не хотелось впутывать тебя в это дело: мы с Бильямом справились бы сами, а ты — в случае неудачи, — позаботился бы о наших женщинах. Но отец настаивал на этом…»
«Хорошо… Когда?»
«Завтра…»
…Едва молодые люди покинули кабак, ночная бабочка, сонно кружившая под потолком, оживилась и выпорхнула вон. Очутившись на свежем воздухе, она оборотилась совой и полетела над ночными крышами. Её чёрный силуэт пересек желтый круг луны и слился с темнотой…
Полная луна скользила в просветах тяжёлых туч, одетая ими, словно в драгоценные меха. Внизу, лежал спящий город — притихший, настороженный, мучимый сновиденьями… Ах, как неспокойно в такую ночь! Как тревожно даже за толстыми стенами из зачарованного камня! Неуютно часовым на высоких башнях, — пристально всматриваются они во тьму, откуда, невидимые, глядят на них тысячи враждебных глаз: в полнолуние самое раздолье детям Ночи!
Пустые улицы освещает ровный свет фонарей, но мало кто отважится пуститься в путешествие по их руслу, столь оживлённому днём. А если нужда и заставит, то такой бедолага нипочем не переступит порога в одиночку, не вооружившись пучком факелов и каким-нибудь оберегом.
И только четверым, собравшимся в небольшом доме у моря, нравилась эта ночь: она была их союзницей.
Незадолго до полуночи, Нордид вытащил из тайника завернутый в ткань плоский предмет, размером с человека. Сняв покровы, он предъявил сообщникам портрет.
— Кто это? — спросил Юстэс, разглядывая изображение.
— Мой отец.
Юстэс подошел поближе: необычайно высокий лоб, глубоко посаженые глаза… Ему показалось, будто изображенный на портрете человек пристально наблюдает за ним.
— У него нет ничего, чтобы исполнить магический обряд, — пояснял между тем Нордид, — потому мы должны помочь ему.
Следуя его указаниям, сообщники расставили на полу комнаты, где они собрались, зажжённые свечи. Язычки свечей образовали дорожку, в одном конце которой поместили стоймя портрет, а в другом — небольшое зеркало в металлической оправе: отражение трепещущих огоньков в его глубине уходило в бесконечность. Нордид придирчиво осмотрел их работу и поправил зеркало, так, чтобы портрет гляделся прямо в него.
— Кто нарисовал твоего отца? — почему-то шепотом спросил певец.
— Не знаю, — тихо отозвался Нордид. — Я ничего не знал об этом, пока отец не сказал мне об этом во время нашего разговора через зеркало. Представляю, какую мину скорчил бы Абигайл, узнай он о портрете! Он один из всего совета не был возмущён арестом отца.
— А что такого в этой картинке?.. — осторожно поинтересовался Юстэс.
— Так ведь как же, — терпеливо, точно неразумному ребенку, пояснил Нордид, — имея под рукой чье-то изображение можно с помощью колдовства подчинить его своей воле! Потому-то наши обычаи строжайше запрещают рисовать людей. Да и нелюдей тоже изображать не след.
— Удивляюсь, как Дарквиш мог позволить такое?.. — заметил агил. — Он сильно рисковал, доверяясь тому, кто это сделал.
— Зато теперь это нам пригодится, — подытожил Нордид.
— Двенадцатая стража бьет! Пора! — услышав бой ночных часов, воскликнул молчавший доселе четвертый их товарищ. То был слуга Дарквиша — Бильям.
Срывающимся голосом Нордид стал читать нараспев заклинания: сначала громко, потом всё тише и всё быстрее, так, что слова слились в неразборчивое бормотание. Пределы комнаты раздвинулись и исчезли, появилось эхо, с губ заклинателя стали срываться синеватые всполохи в такт шипящим звукам. Огоньки свечей вытянулись и заострились, точно их беспокоил сильный поток воздуха… Изображение на портрете покрылось мелкой рябью, поверхность зеркала искривилась, будто стекло стало жидким, темнота вокруг него сгустилась — и из неё вылепилась постепенно человеческая фигура.
— Отец!.. — порывисто шагнул ей навстречу Нордид. Тёмный силуэт качнулся вперед — и юноша вдруг остановился, как вкопанный. — Кто ты? Кто?! — услышали остальные его сдавленный крик.
В руках Нордида блеснула шпага. Он сделал резкий выпад, но шпага выпала из его рук, и с шипеньем растаяла.
— Тезариус… — насмешливо прозвучал в темноте спокойный голос. — И это
— Проклятый чернодел! — выкрикнул Нордид. — Где мой отец?! Что ты сделал с ним?..
— Боюсь, он мёртв. Но не я послужил тому причиной.
