— Говорят, эти скалы не что иное, как зубы Первого Дракона… — сказал агил, когда измученные, они остановились, наконец, на привал. — Спасибо твоему коню, что мы не разбились об них в темноте! Откуда он вдруг взялся?.. — Юстэс поведал агилу о встрече с Тезариусом. — Полно!.. — усомнился приятель. — Да было ли это взаправду?.. Тезариус… Говорят, он давно сгинул! Тебе, верно, померещилось там, на скале. Ты ведь на самом деле был всё время рядом со мной!
— А конь тогда откуда?.. — на это агилу нечего было возразить.
Юстэс оглядел острые рваные каменные пики: они и впрямь напоминали клыки сказочного чудовища.
— Чьи это земли? — спросил он.
— Когда-то здесь было много людских поселений — мимо Белых скал проходил большой караванный путь. Потом Люди поссорились с местными гномами, и те ушли из этих мест. Их подземелья тотчас заняли выползни — и прости-прощай урожай! Эти гигантские черви необычайно прожорливы и плодовиты… Кто-то посоветовал крестьянам завести скиссоров, чтобы они охотились на вредителей, но, истребив чёртово отродье, скиссоры принялись за своих хозяев.
— Скиссоры?..
— Такие здоровые летучие твари… Смахивают на кузнечиков с длинными когтистыми птичьими лапами. Еще у них есть огромный клюв, коим они разбивают головы своим жертвам.
Юстэсу припомнился погибший Бекет: сдаётся, бедняга попался в лапы к такой же зверюге… Но приятелям повезло: они добрались до ближайшего селения без приключений. Там агил заработал пением немного денег, и друзья, изрядно оголодавшие за время пути, отправились в местную харчевню.
Каково же было изумление Гилленхарта, когда в толстом трактирщике он узнал… Харди!
— Как ты здесь очутился? — спросил он, когда поутихли шумные возгласы радостного взаимного удивления.
— А я тогда дунул прямо в лес… Ну, когда в нас посыпались стрелы, и отсиделся до рассвета. Потом побрёл, куда глаза глядят. Споткнулся, скатился в какой-то овраг, стал выбираться — гляжу, деревня!.. Так тут и остался… — объяснил толстяк, оглядываясь на красивую, дородную бабу, зорко наблюдающую за ними из-за стойки. — Жинка моя… — смущенно и горделиво пояснил он.
Выяснилось, что кроме «жинки» Харди уже обзавёлся ещё и тремя ребятишками.
— Да когда же ты успел?! — оторопел Юстэс.
— Так я здесь, почитай, уж лет десять живу, — невозмутимо сообщил толстяк.
— Сколько?! — юноша не поверил своим ушам.
— Всё может быть, — подтвердил агил, — если ты или он попадали в перекат…
Дальше ещё хлеще!
Поели они, попили: за встречу, за здоровье гостей и хозяина, за его семью, за вечный свет Солнца, — и вот тут-то малость захмелевший Харди вдруг хлопает себя с размаху по лбу и вопит: ах, мол, я растяпа! — и достает откуда-то из дальнего угла нечто длинное, завернутое в промасленные тряпки.
— Эт-то… — говорит, — …ик!.. капитан наш велел тебе передать, когда пару лет назад … ик!.. останавливался у меня на постой… Я ещё: откуда вам, мол, знать… ик!.. что этот малец ко мне заглянет? Он, говорю, может, сгинул давно! …ик!.. А он мне: я, брат, всё знаю!.. — и, пьяно прищурившись, Харди погрозил пальцем кому-то невидимому.
— Ла Мана?.. — неприятно удивился Гилленхарт. — Но его ведь сожгли?
— Значится, эт-то было… ик!.. его привидение! — заявил Харди. — А ведь жрал и пил как взаправдашный! И уехал… ик!.. не заплатив… Нее, брат! Это точно был наш капитан — все повадки евойные! Небось тоже в перекат попадал…
Юстэс вдруг припомнил, как исчез Коротышка вместе с телегой. Капитан ведь тогда тоже пропадал… Он развернул тряпки — и в его руках засиял меч нигильга!
Заклятие Тезариуса начало сбываться.
…Из тяжёлого, беспокойного забытья Кагглу вывел злобный протяжный вой. Она села на смятой постели. Прислушалась… Уже почти успокоилась, решив, что ей показалось или приснилось, — и тут опять раздалось жуткое завывание. Звук шел со стороны леса — с другого берега реки. Прежде она никогда не слышала здесь ничего подобного.
— Пьеттро!.. — крикнула она. Ответом ей было молчание.
Тогда Каггла схватила серебряный колокольчик и бешено затрясла им над головой. Но ночная пустота огромного Замка осталась нема. Борясь с нарастающей тревогой, она встала, закуталась в одеяло и, взяв свечу, осторожно выглянула в коридор. Навстречу пахнуло сыростью и тлением… Каггла обернулась: её уютное спальное ложе исчезло… Исчезли гобелены со стен и пушистый ковёр с пола, пропали красивые подсвечники и изящные кресла, зеркало в дорогой оправе… Пустая, нежилая зала с прогнившими полами и вековой паутиной по углам. Сиротливо скрипнула рама с разбитым стеклом — и снаружи снова донесся мерзкий, наполняющий душу холодом, вой. Только теперь он был ближе.
— Пьеттро?.. — робко позвала она в темноту.
Порыв ветра распахнул окно и на пол со звоном посыпались остатки стекла. Снаружи мелькнула, уносясь вверх, мутная бесформенная тень…
