театральных пьес, опер-буфф, драматических сценок, в изрядном количестве выходивших
из-под монаршьего пера, входило в служебные обязанности Храповицкого. Екатерина
обычно лишь вчерне набрасывала сюжеты и диалоги своих литературных произведений.
130 Атмосферу недоверия и взаимных подозрений, создавшуюся к 1788 г. между «большим» и «малым»
дворами, сложные отношения великокняжеской четы с приближенными Екатерины и иностранными
послами при русском дворе характеризует «Шифр для переписки с великой княгиней Марией Федоровной
во время пребывания великого князя в финляндской армии», публикуемый в Приложениях.
Свободно освоив разговорный русский язык, она до конца жизни была не в ладах с
российской грамматикой и орфографией. По этой причине изрядные куски ее опусов,
вошедших впоследствии в школьные хрестоматии, попадали на стол Храповицкого
написанными по-немецки или по-французски.
Кабинет-секретарь быстро наловчился соединять в единое целое и излагать
литературным языком разрозненные заметки Екатерины. Стихотворные вставки кропал с
Божьей помощью сам или без особых церемоний заимствовал у Сумарокова, Хераскова, а
то и Тредиаковского, хотя последнего в литературном окружении Екатерины не жаловали,
считая наивным и архаичным.
Александр Васильевич знал, что сама императрица была неспособна зарифмовать
два слова на любом из известных ей языков. Сегюр, взявшийся как-то посвятить ее в
тайны стихосложения, вынужден был признать бесполезность этого дела после двух часов
занятий.
Екатерина, всегда готовая посмеяться над своими недостатками, не скрывала и
того, что не могла отличить Моцарта от Глюка — по ее собственному признанию, музыка
казалась ей просто шумом. Не лучше обстояло дело и с художественным вкусом: при
отборе картин для своей замечательной коллекции живописи Екатерина полностью
полагалась на советы посредников — от Мельхиора Гримма до посла в Вене князя
Дмитрия Михайловича Голицына, известного мецената и покровителя искусств.
Исподволь наблюдая за погруженной в чтение императрицей, Храповицкий привычно
размышлял об этих странных особенностях ее интеллекта.
Между тем Екатерина, дошедшая, видно, до какого-то показавшегося ей особенно
забавным эпизода, вдруг развеселилась. Александр Васильевич давно уже замечал, что в
различных обстоятельствах Екатерина смеялась по-разному. В совершенстве владея искусством
держаться на людях, на официальных церемониях она позволяла себе лишь легкую полуулыбку,
чрезвычайно украшавшую ее и пленявшую сердца подданных. Для дипломатов у нее был
припасен воркующий горловой смех, который Храповицкий называл про себя французским.
По-настоящему же, для души, Екатерина смеялась по-немецки. Трубно, со
свистящим подхрюкиванием и похохатыванием, хлопаньем себя по коленям и
нечленораздельными причитаниями. Завершалось все это долгим обрядом промокания
глаз и вытиранием покрасневшего носа131.
Это был как раз такой случай. «Горе-богатырь» был насквозь пронизан тем
непритязательным и грубоватым юмором, который так нравился Екатерине.
131 См. для сравнения описание Павла Петровича поведения Фридриха Великого в итальянской Опере-буфф
– «Записка разговора Е.И.В. великого князя Павла Петровича с Королем Польским в бытность великого
князя в Варшаве» - Приложения.
Отсмеявшись, императрица не без сожаления перевернула последнюю страницу
рукописи и обратилась к Храповицкому:
— Ну, что же, Александр Васильевич, дело сделано. Потрудился ты изрядно...
Помедлив, добавила с мягким юмором, — пожалуй, даже чересчур...
Храповицкий и сам знал, что виноват. Все сцены, в которых сходство характеров
Горе-богатыря с великим князем проступало наиболее явственно, он переписал. От текста
отступал далеко, своевольничал недопустимо и безоглядно.
— Я тебе не судья, — проговорила Екатерина, посерьезнев. — Впрочем, как и ты
мне. Чтобы меня судить, надо пожить с мое, да еще царствования Елизаветы Петровны и
Петра Федоровича помнить.
Храповицкий, у которого и в мыслях не было осуждать императрицу, знал, что
оправданий от него не ждали. Императрица понимала, что кабинет-секретарем двигало скорее
нравственное чувство, чем симпатии к великому князю.
Не далее как на прошлой неделе Павел Петрович, когда разговор за общим столом
зашел о французских бунтовщиках, разгорячился по обыкновению, и заявил, что в один
день положил бы конец смуте, выведя на улицы пушки.
Екатерина прервала его тогда с необычной резкостью:
— Боюсь, что с такими представлениями вы недолго процарствуете! —
воскликнула она. — Пушками против идей не воюют.
Возвращая Храповицкому рукопись «Горе-богатыря», императрица наказала:
— Посылай, Александр Васильевич, сие знатное сочинение в типографию. Закажи
два издания — одно в осьмушку, другое — с партитурой — в половину листа. Славы оно
нам с тобой не прибавит, но польза, Бог даст, будет немалая.
4
Между тем пришло время читать перлюстрацию. Храповицкий, приободрившись
от возможности переменить направление беседы, торопливо вскрыл тяжелый от сургуча
конверт, присланный из Коллегии иностранных дел. Внутри оказалось несколько
разноформатных листков.
