насаждала неустанно, а каторжная, от зари до позднего вечера, работа? Разве способен на
это Павел, с его задатками голштинского тирана и русского Гамлета?
Лицо Екатерины окаменело, как бывало всегда, когда она вспоминала о сыне. Как
искупить этот грех? Чем оправдать то, что сделала со своим сыном?
Благом России. Ей суждено, суждено, суждено! — было царствовать. И она стала
великой государыней. Белоруссия, Крым, выход к Черному морю — вот ее счет потомкам.
Пример Петра в том порукой.
Жаль только, что удалось сделать далеко не все из того, о чем мечталось в юности
над томиками Локка и Монтескье. Грезы о свободном землепашце, хозяине на своей земле,
трудолюбивом и законопослушном, верной опоре царю и отечеству, так и остались
неосуществленными. Уж, казалось бы, сколько сил отдано наведению порядка в
губернских учреждениях. Ан нет — чиновники, облачившись в мундиры, стали
чванливей, но не деловитей, губернаторы чувствовали себя удельными князьками, путая,
как повелось веками, казенный карман с собственным, мало радея об общественном благе.
Только в дворянстве, получившем подтверждение своих привилегий, чувствовала
опору. Орловы помогли сесть на российский престол, братья Панины, отставив в сторону
прежние обиды и разногласия, были ей опорой в страшные месяцы пугачевского бунта.
Но рабовладельцы — плохие помощники тому, кто решился это рабство
уничтожить.
Екатерина так и не решилась.
Загадочная, заповедная страна Россия. Только на первый, поверхностный взгляд
кажется, что держится она беспорядком. На самом деле камни в здании ее
государственности пригнаны плотно, без щелей и зазорен. Поди, сунься с реформами да
перестройками, тронешь камень одни — все здание перекос даст, вынешь второй —
погребет дерзкого под своими обломками.
То, что строилось веками, в одночасье не перестроишь. Умный труд и долгое время
надобны, чтобы что-либо изменить в России.
Не сразу поняла эту, казалось бы, очевидную истину. Но, поняв, со всей энергией и
энтузиазмом принялась за то, чем кончил Петр: стараться о просвещении дворянства,
создании служилого сословия, или, как она говорила, новой породы людей. Десятками и
сотнями возникали училища, военные корпуса, воспитательные дома, в стенах которых
подрастали и приобретали знания те, кому было суждено продолжить великие дела, начатые в
ее царствование. Они и вынесут окончательный вердикт и ее времени, и ее царствованию.
А сегодня — сегодня не судить ее должно, а жалеть. Вот и настало время, когда
самодержица окончательно победила в ней женщину. И поплакаться некому —
Светлейший за тысячу верст, в Молдавии.
Екатерина положила ставший бурым от румян платок на туалетный столик, зажгла
свечи в канделябре И мельком взглянув в зеркало, вдруг вскрикнула и в ужасе отпрянула
от трюмо. Неровный свет свечи высветил с безжалостной откровенностью массивный
подбородок, запавшие глазницы, скулы со следами румян, седую паклю волос. Муаровый
чепец топорщился, как крылья совы. Длинная тень императрицы легла на пол
опочивальни и, сломавшись, расползлась по противоположной стене.
Наклонившись вперед, жадно всматривалась она в зеркало. Обожгло
воспоминание, ранившее в самую душу. Картина, которую показывал Строганов еще при
Грише. Как бишь, он называл ее? «Старая кокетка» художника итальянской школы.
Екатерина вскрикнула, заслонилась рукой и, приволакивая ноги, еле добралась до кровати,
рухнула на правый бок. Опять эта боль, опять те же колики, что и на галерее под
Черниговом. Вспомнила совет лейб-медика Роджерсона: лечь, подтянув ноги под живот,
как сорока. Устроилась. Боль постепенно затихла, но сон не пришел.
Белые ночи — бессонные ночи.
3
Вечером, 1 июля, придворный священник Дубинский обвенчал Мамонова с
княжной Щербатовой.
Жених, стремившийся избежать публики, был приведен в церковь верхом, через
хоры.
Невесту, как было принято, когда выдавали замуж фрейлин, обряжала к венцу сама
императрица. Присутствовавшие на церемонии рассказывали, что когда Екатерина
прикалывала фату к пышным волосам Щербатовой, та вскрикнула от боли — золотая
булавка впилась в кожу.
В церкви были только самые близкие.
Венцы над головами жениха и невесты держали обер-камергер Евграф
Александрович Чертков и камер-юнкер Щербатов, младший брат княжны.
На свадьбу молодым было подарено сто тысяч рублей и две тысячи двести
пятьдесят душ, но с условием, что они навсегда оставят двор и поселятся в Москве, где
для них был приобретен и меблирован прекрасный дом.
На свадебном ужине, накрытом в комнатах Мамонова, царила неловкая тишина.
Брюс, Строганов, Барятинский не проронили ни слова. Приглашенных было двенадцать
человек.
Екатерина в церковь не ходила и весь вечер оставалась в своих покоях.
На следующий день в полночь молодые навсегда покинули Царское Село.
4
Сразу же после свадьбы началось следствие.
— Я знаю, кто предатели. Рибопьер и жена его Мамонова сосватали. Они
бессовестно надо мной подшутили, — жаловалась Екатерина Захару Зотову.
— Не думаю, что ради удовольствия выдать замуж родственницу жены он захотел
бы пожертвовать расположением Вашего величества, тем более что он приобрел его
