Прежде всего, политическая доктрина Пселла отличается определенностью, продуманностью и законченностью. Если взгляды других историков выражаются чаще всего косвенно, в связи с конкретными суждениями и оценками описываемых исторических событий, то у Пселла они часто сформулированы четко, в общей форме, до конца и с той последовательностью, которая может быть доступна только высокоразвитому интеллекту. Во-вторых, политическая доктрина Пселла в несравненно меньшей степени, нежели у его современников, «сословно ограничена». Если позиции Атталиата, Кекавмена, Скилицы и его Продолжателя в ряде случаев совершенно очевидно определяются их происхождением, общественным положением, карьерой и т. п., то зависимость от этих факторов взглядов Пселла гораздо более сложная и опосредованная. Как ни один из современников, Пселл обладает тем развитым интеллектом, который говоря словами А. Блока, позволяет человеку выходить за рамки непосредственной групповой принадлежности и заставляет его чувствовать не только свою собственную, но и чужую боль. Иными словами, взгляд Пселла обусловлен не столько его положением синклитика и высокопоставленного столичного чиновника, сколько высоким интеллектом, позволяющим видеть мир не с ограниченной позиции, а под разными углами зрения. Если говорить о «сословной ограниченности» Пселла, то это, можно сказать, «сословная ограниченность» интеллектуала, свято убежденного в том, что мудрый философский ум способен направить на правильную стезю даже самого непутевого императора. Политический идеал Пселла — своеобразное «ограниченное самодержавие», при котором власть византийского автократора-самодержца умеряется и направляется на благо подданных его непременным советчиком-философом. Таким образом, традиционная византийская «императорская идея» (Kaiseridee), т. е. представление о божественности и изначальной справедливости царской власти, у интеллектуала Пселла, несомненно знакомого с платоновским государством философов, трансформируется в представление о гармоническом государстве, равновесие и «порядок» в котором поддерживаются царем, непременно и постоянно направляемым благомысленными советчиками-философами.
Огромное литературное наследство писателя, включающее большое эпистолографическое собрание, дает современным ученым весьма редкую — применительно к той эпохе — возможность не только оценить Пселла — государственного мужа, придворного оратора и ученого, но и охарактеризовать его поведение в частных и даже интимных жизненных сферах. Такая характеристика не только, как принято говорить, «добавляет штрихи к портрету», без нее вообще немыслимо создание образа писателя — ведь в конечном счете именно жизненная позиция — основа мировоззрения и мироощущения человека. Приведем несколько эпизодов и ситуаций из разных периодов жизни писателя, которые, хотя и не создадут цельной картины, образуют определенный реальный фон для тщательно выписанного «автопортрета» Пселла, о котором мы говорили выше.
Первый эпизод относится к годам ранней юности. Пселл сообщает своему учителю (скорее всего — Иоанну Мавроподу), что присутствовал на какой-то пышной свадьбе. Однако брачные песни не радовали юношу, и он молил Господа скорее прекратить празднество. Как только свадьба кончилась, он поспешил к своим обычным занятиям и пожелал насладиться уроками учителя — адресата письма. Однако бес, который, как известно, во все века с особым удовольствием искушает школяров, на этот раз попутал Пселла, и он, «отказавшись от наслаждения милой и сладостной риторикой», отправился к одному из храмов, где в это время проходило празднество (Курц—Дрексль, II, № 13). Молодой Пселл не только с радостью предается удовольствиям, пренебрегая занятиями, но еще и кокетливо сообщает об этом своему учителю.
Проходит несколько десятилетий, и уже совсем не молодой и к тому же еще принявший монашество Пселл хочет посетить свадьбу своего бывшего ученика, а теперь — влиятельного вельможи Константина Кирулария. Правда, монашеские одежды не очень-то подходят к брачным и застольным песням, и его появление может вызвать ропот окружающих. Однако Пселлу очень хочется побывать на свадьбе, и он пытается найти удобную лазейку и успокоить как возможное недовольство окружающих, так и собственное чувство долга, впрочем, не очень сильное. В конце концов философ даже предлагает Константину насильно задержать его, когда он ненадолго заглянет на торжество (Сафа, V, с. 321). Как видно, прошедшие несколько десятилетий существенно не изменили нрава Пселла.
Из многих писем можно заключить, что в домах философа и его друзей и бывших учеников велись не только беседы об ученых материях. Друзья развлекались, веселились и даже разыгрывали комические сценки, в которых пародировали известных граждан. В доме самого Пселла нередко принимался бродячий монах Илья, всегда готовый оказать мелкие услуги хозяину и позабавить веселой, не всегда приличной историей его гостей или разыграть забавную сценку.
